Война в жизни простого человека

Война в жизни простого человека

Как и многие мои сверстники, не говоря о людях гораздо более младших, я вырос в мирное время и о Великой Отечественной войне, о героизме солдат и простых людей, их тяготах знаю лишь понаслышке. Уверен, не только мне, но вообще нам всем крайне сложно представить, что пережили люди, которые родились в предвоенные десятилетия. А еще труднее оказаться на месте тех, кто появился на свет намного раньше и пережил все тяжелые времена минувшего века! Что чувствовала, например, моя прабабка Анна Андреевна Алексеева, которая приехала в Гатчину в 1896 г. и после двадцати лет более-менее спокойной, сытой и устроенной жизни вместе со многими другими была ввержена в водоворот политических событий мирового масштаба?


Что чувствовала она, когда пришла Первая Мировая война, а затем революция и война гражданская? Что чувствовала, когда старая привычная жизнь осталась в прошлом, началось создание нового общества и нового типа людей — советского человека, вместе с этим коллективизация, индустриализация, политические процессы, борьба с религией, а вслед им наступила война, оккупация, последовало вынужденное переселение за пределы страны, а затем старость в разрушенном той войной государстве?

О войне я знаю с детства, но опосредованно, через опыт своей семьи. Кто-то участвовал в ней, погиб на фронте или умер в ленинградскую блокаду. Кто-то вел борьбу с врагом в качестве партизана. Кто-то был расстрелян партизанами за сотрудничество с немцами. Но более всего я знаю войну из рассказов человека, пережившего немецкую оккупацию, и, наверно, такой она останется со мной навсегда. А это совсем другая война.

Моя бабушка Елена Михайловна Алексеева (в замужестве Карпова, в кругу семьи и друзей ее всегда звали Лёля) появилась на свет 26 июля 1926 г. Глава семьи скоропостижно скончался незадолго до ее рождения, и все заботы по воспитанию трех малолетних детей — двух сыновей и дочери легли на вдову Анну Андреевну. Я часто слышал, что детские годы были очень тяжелыми и голодными настолько, что «даже хлеба досыта не ели». Чуть легче стало в 1940 г., когда старший сын Дмитрий окончил радиотехникум и пошел работать на гатчинское радио, а младший сын Игорь, призванный во флот, перешел на государственное довольство. Можно было думать о будущем, что-то планировать.

События 1941 г. перечеркнули все планы. Оба сына ушли на фронт, в городе остались женщины. В число эвакуируемых они попасть не могли, а бежать от наступавшего врага было некуда. Идти в родную деревню Анны Андреевны Лугú, находившуюся в 9 км от Низовской, означало самим прийти к наступавшему врагу, а в Ленинграде, как объясняла бабушка, никаких родственников не имелось, да к тому же ее мама уже и не дошла бы пешком. Это, кстати, спасло им жизнь, и они не погибли в первую блокадную зиму.

Ясная картина обстановки в нашем городе в первые месяцы войны до сих пор никем не представлена, да и документов об этом времени опубликовано еще недостаточно много. Местная газета «Красногвардейская правда» летом 1941 г. пестрела бравурными известиями, а в последней декаде августа вообще перестала выходить. Известные книги «На ближних подступах к Ленинграду» и «Цитадель под Ленинградом» уделяют внимание строительству укреплений и боевым действиям. Некоторые сведения можно найти в дневнике С.И. Балаевой, главного хранителя Гатчинского дворца, и в сборнике документов «Из районов области сообщают», изданном в 2006 г. А они свидетельствуют, что реальное положение на фронте скрывалось и местным жителям оставалось неизвестным.

Бабушка вспоминала, что их успокаивали: немцы еще за Лугой, и бояться нечего. Но вот уже 13 августа случилась первая бомбежка и длительная ночная тревога, и к концу месяца, несмотря на упорное сопротивление защитников, немецкая армия оказалась на подступах к нашему городу. В городских властных структурах началась паника. Уже 20 августа районное отделение НКВД оставило город, взорвав завод им. Рошаля, электроподстанцию, хлебозавод и две хлебопекарни. Бабушка об этом не говорила, может быть, не знала, но рассказывала, что в конце месяца в магазинах пропал хлеб, и она с подругами ходила за ним (пешком!) не то в Пушкин, не то в Павловск.

Подготовку города к обороне она помнила смутно. Ей запомнилось рытье окопов на старом кладбище (на ул. Карла Маркса), которое к тому времени уже выглядело как запущенный городской парк, и марш по ул. Володарского защитников (возможно, ополченцев). Многие шли босиком, ноги у некоторых были стерты до крови. Замечу, что бабушкина школа (находилась на месте библиотеки им. А.И. Куприна, сгорела во время оккупации) вписана в военную историю Гатчины-Красногвардейска: летом 1941 г. в ней располагался штаб центрального сектора Красногвардейского укрепрайона.

Встреча с настоящим, не карикатурным врагом у местных жителей состоялась в сентябре, раньше или позже, в зависимости от места. Понятно, что обстоятельства этой встречи были разными. Например, жительница поселка Тайцы А.Г. Григорьева неожиданно увидела немецкого солдата 11 сентября на пороге своего дома и, насмотревшись предвоенных плакатов, где немцев представляли в виде чертей, удивилась, что у него не было хвоста.

Б.П. Миронов, проведший оккупацию на псковщине, увидел первых немцев в кабинах самолетов, когда те низко пролетели над обозом эвакуирующихся. «В памяти остались страшные лица летчиков за прозрачными фонарями, мерзкие рожи с мерзкими гримасами», — писал он, спустя 60 лет после тех событий, пропустив детские впечатления через призму возраста и знаний.

Свои впечатления были и у моей бабушки. Бои за Красногвардейск она с мамой пересидела в подвале Павловского собора, служившего в то время бомбоубежищем. Она вспоминала, что народу туда набилось очень много. К ним перед уходом из города пришли «последние коммунисты» и объяснили: «Мы все уходим, а вы остаетесь». Затем началась сильная бомбежка, но спустя время, все затихло. Напуганные люди стали понемногу вылезать наверх, а в городе уже немцы. По улицам идет техника, едут мотоциклисты, слышны немецкие крики: «Эй, руссо, руссо, на хауз». В тот же день, 13 сентября, командующий группой армий Север Риттер фон Лееб в своем журнале оставил лаконичную запись: «Обстановка на Ленинградском фронте существенно разрядилась после того, как сегодня в первой половине дня был взят Красногвардейск. Хотя еще продолжается подавление отдельных укрепленных позиций, но в основном уже завтра-послезавтра 50-й корпус будет высвобожден для выполнения других задач».

Голосом Лееба говорит Большая история, то есть история больших людей и великих свершений. Маленькому человеку в ней места нет. Его мысли, беды, желания Большой истории кажутся мелкими и неинтересными. Но как встретил оккупацию этот маленький человек, рядовой житель Красногвардейска и его окрестностей, как он жил в последующие годы под властью нацистов? Для рассказа об этом важны не архивные документы, не записи военных командиров, а непосредственные наблюдения очевидцев.

Несмотря на публикации последнего десятилетия, обстоятельных воспоминаний очень мало. После войны о том времени старались забыть. Записанное через 40-50 лет не может быть надежным источником, ибо отразило весь жизненный опыт рассказчика и все изменения, пережитые государством, поэтому, по утверждению современных исследователей О.В. Будницкого и Л.Г. Новиковой, такие тексты «по большей части бесполезны для историка». В последнее время ведется активная публикация прежде неизвестных или засекреченных документов из европейских и отечественных архивов, что позволяет по-новому увидеть далекие теперь от нас события.

Период немецкой оккупации вызывает противоречивые чувства. Люди, родившиеся в мирное и сытое время, очень легко оценивают поступки своих предков, которые не по своей воле оказались в критической ситуации. Подавляющей частью жителей территорий, оказавшихся под властью немцев, были взрослые женщины. Их мужья, сыновья и отцы ушли на фронт. При них остались малолетние дети и престарелые родители. Что им оставалось делать? О чем они могли думать? Любыми способами они старались выжить и прокормить свои семьи.

Тем, кто пытается обвинять наших предков в сотрудничестве с нацистами только за то, что они шили или стирали белье, служили в их учреждениях писарями, секретарями и переводчиками, доставляли им воду, чистили овощи для кухни и т. п., напомним, что выжить мог только тот, кто работал. Если же сотрудничество было обдуманным решением, то не будем забывать, что созданием классов «лишенцев» и «бывших» в 1920-х гг., а затем массовыми репрессиями и коллективизацией советское государство само сделало немало для того, чтобы многие граждане ждали и встретили немцев как освободителей. Очевидец вспоминал в 1950 г.: «Осенью 1941 г. все думали, что немцы выиграют войну. Многие даже желали, чтобы все произошло именно так, так как верили, что немцы, одержав победу, рано или поздно все равно уйдут». К 1941 г. советская власть существовала менее четверти века, и многим казалось, что историю еще можно повернуть в другую сторону. В разных частях огромного Советского союза жители наивно полагали, что с помощью немцев можно «разбить большевиков, а затем самим или с помощью Запада разбить немцев».

Разочарование в новых порядках наступило очень быстро. Никакой свободы новая администрация не несла, ведь для нацистской Германии Советский Союз был исключительно «жизненным пространством» — ресурсом для питания своего государства и источником дешевой и неквалифицированной рабочей силы. Гордые советские люди впервые за много лет на улицах своих городов увидели публичные наказания и виселицы, стали подвергаться избиениям и унижениям, вновь стали массово голодать. Возвращение храмов верующим также не было искренним порывом оккупационных властей. Оно преследовало исключительно политические цели. Сам Гитлер в одной из своих застольных бесед заявил: «Церковь — это всегда государственная объединительная идея. В наших же интересах лучше всего было бы, если бы в каждой русской деревне была своя собственная секта со своим представлением о Боге. Если у них там начнут возникать всякие колдовские или сатанинские культы, как у негров или индейцев, то это будет заслуживать всяческой поддержки. Чем больше моментов, разрывающих на части СССР, тем лучше».

 

Рассказ моей бабушки не изобилует подробностями. Он фрагментарен и однобок. Причина этого, конечно, не только в возрасте, но и в характере. Рассказчица была неконфликтна, общительна и аполитична. Она не была склонна к рефлексии и жить старалась весело и легко. На фотографиях она всегда улыбается, даже в первое послевоенное десятилетие, когда жизнь не была легкой. От своей же матери, до 1917 г. служившей у одной гатчинской генеральши компаньонкой, она могла приобрести «ценную науку»: быть тихой, послушной и исполнительной. Могла повлиять и национальность. Родная деревня Анны Андреевны Лугú считается древним поселением народности ижора, а все финно-угорские народы немцы считали своими потенциальными союзниками.

Но как же начиналась оккупация Красногвардейска, и какой она была? По вступлении нацистов в город, многие, в том числе моя бабушка с мамой, в страхе бежали за линию Варшавской железной дороги. Жить там пришлось у незнакомых людей в крохотном домике на ул. Солодухина. Все спали на полу в такой тесноте, что «даже в туалет ночью не встать». В первые дни от голода жителей спас брошенный хлебозавод на ул. Володарского, в 1940 г. устроенный в прежнем здании костела. Многие ходили туда за прокисшим тестом и пекли из него хлеб. Бабушка принесла два ведра! Кроме того, новые власти разрешили собирать картошку и капусту на поле бывшего колхоза «Железнодорожник» (за Татарским переездом), а потом сами стали понемногу обеспечивать жителей едой.

Год близился к окончанию, наступали холода. Преодолевая сильный страх, люди начали потихоньку возвращаться в город в поисках какого-нибудь заработка. Бабушка пошла к своему прежнему дому, который был занят новыми постояльцами — немецкими военнослужащими, и после поисков нашла работу на кухне при немецкой части, расположившейся в здании бывшей телефонной станции (ныне главное здание Вещевого рынка). Жилье удалось подыскать в небольшом домике рядом (Володарского, д. 22а). До войны в нем располагалась прачечная, сарай и жилье гатчинской семьи Пярн. Теперь в прачечной разместилась кухня для немецких овчарок, в сарае немцы устроили конюшню, а освобожденная от лошадей комната вместила две семьи — шесть человек. Очень долго в ней пахло навозом. С работой повезло. Она оказалась не тяжелой. «Мы почистим овощи, уберемся и свободны», — рассказывала бабушка.

Осенью 1941 г. планы немцев по быстрому овладению Ленинградом оказались перечеркнуты, и им пришлось устраиваться на зиму на захваченной территории. Безвластие закончилось, жизнь стала налаживаться, и город более-менее ожил. Были разобраны руины на многих улицах, и они приобрели относительно приличный вид. Открылись магазины, на ул. Советской заработали фотоателье, парикмахерская и ресторан. На ул. Володарского в здании бывшего «детского очага» (д/с № 3, здание разобрано в 1990-х гг.) разместилось немецкое казино. Возобновилась торговля на городском рынке, и немецкие фотографии фиксируют на нем оживление. У работающих появились деньги. К тому же, оставшиеся советские рубли можно было обменять на немецкие марки по курсу 10 рублей за 1 марку. Хотя зарплаты оставались крайне маленькими и для жизни очень недостаточными. Иногда вместо жалованья выдавались пайки. Так, жители Оредежского и Тосненского районов, работавшие на торфоразработках, лесозаготовках и строительстве и ремонте дорог с 6 ч. утра до захода солнца, в день получали по 200 г. хлеба и еще какие-нибудь мелочи. Это не намного больше блокадной нормы ленинградца. Если люди ели мясо, то обычно это была конина, материал павшей лошади. Зафиксированы случаи и употребления мяса уже разлагавшихся животных.

Люди, как могли, выживали и приспосабливались к новым условиям, так как будущего в то время никто не знал. Никто не знал, сколько продлится война и кто победит. Даже немцы. «В ожиданиях войны все очень осторожны, и конец войны отодвигают на далекую перспективу, в лучшем случае — на осень 1943 г. 1942 г. упорно называют годом выживания… Конца войне не видно», — писал немецкий унтер-офицер В. Буфф домой в декабре 1941 г.

Детство бабушки было очень бедным и впечатлений оно почти никаких не оставило. Из праздников она запомнила только предвоенный Новый год в городском Доме культуры и очень богатый подарок — апельсины и конфеты! Нас этим не удивить. Апельсины, мандарины, бананы, шоколад доступны круглый год! Поколению, выросшему после 1990 г., кажется, что так вообще было всегда. Авторы многочисленных статей в интернете укрепляют мифы о товарном изобилии, напоминая, что уже в 1930-х гг. в СССР делались попытки производить кетчуп и гамбургеры, а некоторые парикмахерские больших городов предлагали услугу — «укладка волос феном»! Кто-то, возможно, верит в правдивость красочных иллюстраций из знаменитой «Книги о вкусной и здоровой пище». Увы, обильный стол, который сейчас показался бы заурядным, в советские времена был доступен далеко не всем. Большинство соотечественников питалось картофелем, хлебом и молоком, а из приправ использовали преимущественно укроп и петрушку. Крайне бедна была и материальная культура довоенного СССР. Поэтому нет ничего странного в том, что юношеские впечатления от немецкой кухни сохранились навсегда.

А там бабушка впервые увидела массу диковин: разные консервы, пищевые полуфабрикаты и порошки. Из одного приготовляли фруктовый пудинг, который ей очень нравился. В 1942 г. войсковой повар побывал в отпуске и привез из дома множество приправ. А на новый 1943 г. русские девушки получили подарки: конфеты, печенье, колбасу, масло, и каждая – по бутылке вина. Отдельного упоминания стоит немецкий черный хлеб буханками, запаянный в полиэтилен, поэтому он долго хранился. Очевидно, это настоящее чудо, ибо такой хлеб остался в памяти многих. Упомянутый выше Б.П. Миронов в своих воспоминаниях даже объяснил, что хлеб был особым образом высушен, и перед употреблением его требовалось подержать над паром. Тогда буханка «на глазах увеличивалась в размерах до привычной величины… Она становилась мягкой и вполне приличной по вкусу». Другой очевидец — Э.Г. Богданова, пережившая оккупацию в Курской области, в 1941 г. видела подобную буханку с датой выпечки «1938». Ей было почти 4 года, и она оставалась пригодна в пищу!

Анна Андреевна в годы оккупации зарабатывала на жизнь стиркой немецкого белья. Будучи человеком старого воспитания, глубоко верующая и даже при советской власти старавшаяся соблюдать церковные обряды, она не могла трудиться накануне святых праздников. Однажды именно в такой день пожилому немцу понадобилось срочно постирать белье, так как он собирался в отпуск. К несчастью, во время кипячения в белье попали цветные нити и окрасили ткань. Анна Андреевна испугалась, что это Бог ее наказал, но немец всего лишь сказал: «Ничего, матка, ничего».

В 1943 г. над городом «воспарила» нацистская свастика (она была закреплена на Коннетабле) — знак власти нацистской Германии над тыловым Красногвардейском. В городе установились новые порядки. Бабушка не раз видела виселицу у Покровского собора, на которой по несколько дней для назидания висели почерневшие трупы «наказанных», как цинично называли повешенных сами немцы. Бабушка знала о судьбе некой Лоры, «натуральной блондинки необыкновенной красоты», вслед которой немцы всегда оборачивались. Та служила при военном штабе, ведя подпольную работу, была раскрыта и казнена. Бабушка знала о четырех военнопленных (ей запомнилось, что один из них был грузином), которых определили в воинскую часть (пленные часто трудились дворниками и разнорабочими), но те украли оружие, бежали к партизанам, были пойманы и расстреляны. Позднее она узнала о беспощадности нацистов по отношению к своим соотечественникам. При отступлении в январе 1944 г. специальные команды сжигали немецкие госпитали, а выпрыгивавших оттуда хладнокровно расстреливали. Именно так сгорело здание 4-й школы, где располагался один из немецких госпиталей.

От событий военных лет нас отделяет время, которое множит и укрепляет мифы. Уже почти нет тех, кто был очевидцем и может что-то подтвердить или опровергнуть. Понятно, что оккупанты не могут вызывать ни жалости, ни сострадания. Но все-таки надо быть правдивым даже в отношении врага. Ведь исследователь – не политик и не публицист. Отбрасывая предрассудки, он, как врач, бесстрастно «препарирует» прошлое.

В 2004 г. мне подарили небезызвестную книгу А.В. Рузова и Ю.Н. Яблочкина «Гатчина», изданную в 1959 г. Я первым делом прочитал главу о войне и нашел в ней сообщение об ограничении свободы жителей оккупированного города: что они не имели права появляться в парке, вблизи дворца и на главных улицах города, а на многих зданиях висели таблички «Вход только для немцев» и «Русским вход воспрещен». Тогда я спросил у бабушки, так ли это было, и получил ответ, что запретов она не запомнила. Существовали только ограничения. Так, с 10 часов вечера действовал комендантский час, и поэтому, например, Пасхальную службу в Павловском соборе в 1942 г. отслужили не ночью, а на следующий день. По городу передвигались свободно и по парку тоже. Подтверждением словам служат снимки, на которых обычные горожане видны на улицах города, на рынке и в парке, даже за спинами позирующих фотографу солдат. Но таблички «Русским вход запрещен» все же имелись. Как свидетельствовал очевидец в 1944 г., они были закреплены на домах, где жили немцы. В Пушкине подобная находилась на воротах штаба подразделения «СС». Известно также, что во многих оккупированных советских городах надписи «Вход только для немцев» (или, например, «только для румын») можно было встретить на общественных туалетах !

В Красногвардейске русским были доступны кинотеатры, и бабушка этим пользовалась. В кино она впервые увидела Ольгу Чехову, русскую эмигрантку, о которой у нас заговорили только

в 1990-х гг. Ей запомнились плакаты с изображением актрисы, расклеенные по городу, и, разумеется, ее красивые платья. Немцы особо подчеркивали, что она русская. Бабушка, как и многие другие, была на небезызвестном празднике, данном новой властью перед дворцом 22 июня 1942 г. Он назывался «Днем освобождения от большевизма» и задумывался как ежегодный. На нем выступали гимнасты, артисты, а детям бесплатно раздавали мороженое.

В 1942 г. бабушка побывала в Доме Красной армии, по воле новых властей ставшем «Театром Вермахта» (на ул. Карла Маркса на месте Театральной площади). «Внутри театра был очень красивый зал с голубыми бархатными тканями, — вспоминала она. — До войны туда ходили советские военные. Я попала туда впервые во время оккупации. Мы пошли посмотреть выступление немецких артистов, что-то вроде цирка. У входа стояла толпа, было не попасть. Мы пожаловались одному немцу в возрасте, стоявшему у входа. Он нас провел и сказал, чтобы после концерта мы никуда не уходили, а подождали его. Мы концерт посмотрели, но после него сразу убежали».

О положении дел на фронте и о блокадном Ленинграде обычные жители Красногвардейска знали крайне мало. Немцы же были прекрасно обо всем осведомлены и рассказывали, что там от голода едят людей, но этому не верили. Очень часто война напоминала о себе советскими обстрелами из дальнобойных орудий, которые не всегда попадали в цель. Однажды бабушка с другими женщинами сидела у себя в комнате и после обстрела услышала странный звук: «Ш-ш-ш-ш-ш». Все испугались. Может быть, это разрушается соседнее здание воинской части… Оказалось, снаряд попал в многоместный выгребной туалет и, разбив его, раскидал содержимое ямы. Но более всего война напоминала о себе постоянной ротацией солдат. На смену выбывшим прибывали новые силы. Те, которых бабушка знала в 1942 г., сгинули на Волховском фронте. Пропал там и упомянутый выше повар именем Фриц.

За пределами зоны оккупации о судьбе оставшихся в ней людей ничего не было известно. Братья Игорь и Дмитрий только спустя два года после начала войны узнали, что их мать и сестра остались в городе, но вот живы ли...

Спокойная жизнь в тыловом Красногвардейске закончилась в 1943 г. В том году бабушка была взята в трудовой лагерь в поселке Тайцы, где чистила от снега дороги, плела из веток дорожные заграждения. Надзирательница была русская и, по отзывам, человечная. На выходные людей отпускали домой. В январе 1944 г. немецкие войска стали спешно отступать, и лагерь вывезли в Эстонию. По мере продвижения советских войск его перевозили западнее: в июле – в Латвию, а в ноябре – в Польшу. Запомнилось пребывание в одном из прусских городов (бабушка называла Кенигсберг, но, может быть, это был его пригород или какое-нибудь другое ближнее место). Перед вступлением Красной армии жители бежали, оставив дома со всем имуществом. Немцы разрешили лагерникам заходить в них, брать только еду, «если она осталась», но не вещи, так как хозяева «ушли временно». Бабушке запомнились в одном из домов шкафы, полные одежды, а на столе ваза со свежими цветами. Казалось, хозяева вышли на минуту и вот-вот вернутся.

Пунктом назначения стал польский город Гдыня. После тяжелого труда дорожным рабочим, длительных переездов в грузовой машине (железные дороги были разбиты) и полуголодного существования, когда приходилось есть требуху с городских боен или «какую-то ерунду», которую давали немцы, бабушка была отобрана для работы в ресторане. Произошло это так. Ежеутренне в лагере производилось построение, и на нем местные жители выбирали себе работников. Бабушка приглянулась одной красивой высокой немке-хозяйке гостиницы у вокзала. Так как она уже хорошо говорила по-немецки, то ответила на все вопросы и попала на кухню при гостиничном ресторане. Работа оказалась не очень тяжелой, а чистая комната на двоих воспринималась как земной рай. К тому же, хозяйка оказалась совсем не такой жестокой, какими у нас обычно изображали всех представителей «эксплуататорского класса». Она кормила, отпускала в город и выдавала карточки на одежду, обувь и, кому надо, даже на сигареты!

Кто-то из угнанных нашел за границей свое счастье или не пожелал ехать домой по идеологическим или политическим мотивам. Даже бабушкина сожительница, некая Валя из Смоленска, осталась в Польше. Поэтому, как-то я спросил, не хотела ли и она остаться за границей, но в ответ получил категоричное: «Нет, только домой».

Возвращение в победном сорок пятом стало испытанием. Трудности возникли уже в Польше, ведь для представителей советской администрации угнанные женщины были всего лишь «немецкими подстилками», как их открыто называли. После трехмесячной проверки органами НКВД и оформления документов 19 июня бабушка была отправлена на родину. В Гродно ее ждал фильтрационный лагерь, где производился тщательный обыск и допросы. Людей там, в частности, осыпали упреками за то, что остались в оккупации, и строго спрашивали, почему они это сделали. Одна дама ответила: «Немцы же к нам пришли, а не мы к ним». Подобное повторилось и в Гатчине, а затем в наказание всех возвращенных отправили на тяжелые работы. Бабушка попала в Гортоп: летом добывала торф, а зимой вручную пилила дрова. Избавиться от этой повинности она смогла только в 1947 г., когда поступила на курсы медсестер. Тогда война в нашей семье закончилась. Спустя 50 лет, архив ФСБ выдал справку со следующим резюме: «В УФСБ РФ по С.-Петербургу и Ленинградской области сведений о совершении Алексеевой Еленой Михайловной преступлений против Родины в годы Великой Отечественной войны не имеется».

Добавлю, что Анна Андреевна, которой в начале 1944 г. исполнилось 62 года, отступающими немцами была вывезена на работы в Эстонию. По возвращении в 1945 г. домой она узнала, что на фронте погиб ее младший сын, а в блокадном Ленинграде две сестры покойного мужа и многочисленные знакомые. В родной деревне вся семья ее сестры была расстреляна партизанами за сотрудничество с оккупантами (глава семьи служил полицейским), а те позднее сожгли целиком деревню за сотрудничество жителей с партизанами. Гатчинский Зоотехнический институт, в столовой которого в мирные годы она работала посудомойкой, был тоже сожжен, как и разрушен весь город. После победы эта выносливая и трудолюбивая женщина прожила еще семь лет и скончалась в 1952 г. от сердечной болезни.

От времен оккупации в нашем семейном архиве сохранились фотокарточки, сделанные в Красногвардейске в 1942 г. По рассказам, их имелось намного больше, но от некоторых пришлось избавиться перед прибытием в Гродно, ибо могли навлечь беду. Да и сейчас некоторые выглядят не очень «политкорректно». На дворе война, оккупация, а на фото улыбающиеся люди. До сих пор, несмотря на немалое число новейших исследований и публикацию неизвестных документов, некоторые военные темы на бытовом уровне многим все еще кажутся неудобными, нежелательными и даже запретными. Это в полной мере касается истории нашего города в период немецкой оккупации. Ни один факт нашего военного прошлого нельзя замалчивать, каким бы он ни был. Только так будет написана подлинная и беспристрастная история Великой Отечественной войны. Произойдет это только тогда, когда архивы раскроют все свои тайны и когда улягутся человеческие страсти.