Елена Криушина пришла на работу в противотуберкулезное отделение Гатчинской поликлиники сразу после демобилизации, в начале апреля. Теперь она участковый фтизиатр. Трехлетний контракт с Минобороны закончился. Результатом стал бесценный опыт военно-полевой медицины, ощущение сопричастности к эпохальным событиям и награды: медали «Участнику специальной военной операции», «За боевые отличия», Луки Крымского, благодарность от губернатора Санкт-Петербурга.
Уроженка Владикавказа, Елена Криушина давно живет в Пушкине, но в качестве места работы теперь выбрала Гатчину. После Северо-Осетинской медицинской академии она окончила интернатуру по фтизиатрии, получив бесценный опыт работы по специальности в тюремной туберкулезной больнице. Но на этом экстремальная практика не закончилась. Как врач-фтизиатр, мать двоих детей оказалась на передовой?
- Я всегда хотела быть в погонах. С детства, когда был Афганистан, потом Чечня, я для себя решила, что буду военным врачом. Учась в медицинском колледже, я ходила на практику в военный госпиталь, как раз еще шла Чеченская кампания. Но в итоге с армией не сложилось, я пошла в Федеральную службу исполнения наказаний, отработала в этой системе тринадцать лет и дослужилась до майора внутренней службы. А в 2018 году я ушла в гражданское здравоохранение и работала в Пушкинской туберкулезной больнице, пока в 2023 году не заключила контракт с
Минобороны.
- Как это произошло?
- Когда я узнала, что женщин тоже берут, я подписала контракт на три года и уехала в зону СВО военным врачом. Наверное, я была первой женщиной-офицером в Петербурге, которая пошла туда по контракту. Учитывая, что после военной кафедры мединститута у меня было звание лейтенант запаса, мне сразу дали звание старшего лейтенанта медицинской службы, и вот в этом звании я служила три года на руководящих должностях. Сначала на Херсонском направлении начальником приемного отделения в госпитале, потом на Луганском под Бахмутом.
- Вы были на линии боевого соприкосновения?
- Конечно. Я для этого туда и отправилась. В лесу под Херсоном оборудован подземный госпиталь на 200 коек. Собственно, мы его и построили буквально за три месяца. Настоящий полевой госпиталь. В приемное отделение поступают все раненые и заболевшие, и идет сортировка: кому помощь оказывается в первую очередь, кто – легкораненый, кого и с каким сопровождением эвакуировать, а кто остается у нас на долечивании.
- А жили вы где?
- Под землей, в блиндажах, человек по шесть. В «желтой зоне».
- Что там было из удобств?
- Ничего. Норка! Песок с потолка сыплется. А ты уже сам ее облагораживаешь: отделываешь ОСБ-плитами, строишь себе кровать, создаешь уют. У нас и зеркала были, естественно. Свет провели от генератора, душ построили, бани подземные. Там же собрались люди со всей России, и среди них – разные умельцы: кто-то сантехник, кто-то электрик, и они организовали нам удобства в полевых условиях так, что даже стиральная машинка была. Мы приехали летом, «за ленту» я зашла в начале августа и пробыла до декабря 2024-го. Зимой печки-буржуйки топили, хворост собирали, научились дрова рубить. Но в Херсонском районе очень тепло, это спасает, конечно, в отличие от Луганска. И что интересно, мы жили в хвойном лесу, а запаха леса не было: кругом елки, сосны, которые вообще не пахнут. Вот как мертвые стояли. И птиц практически не было. Лес под Херсоном пах, может быть, только порохом.
- Много было раненых?
- Страшно вспомнить. В самом начале я сказала: «Ну давайте нам уже работать, я хочу быть в истории России!». Мне ответили: «Да подожди ты, успеешь». Я подумала – может, не доверяют… Но потом, конечно, мне стали понятны эти слова и еще фраза: «Берегите свой сон». Когда начался бой за Крынки, я пять суток практически не спала. Пошел огромный поток раненых, и надо было всех рассортировать, всем оказать помощь, отправить дальше в эвакуацию. Работа шла круглосуточная. Хирурги из операционной по два-три дня не выходили. Кроме того, там ведь нет четкой градации, как на гражданке, кто в терапии, кто в хирургии. Там все, независимо от специализации – хоть гинекологи, хоть фтизиатры, хоть инфекционисты – работают круглосуточно. В таких условиях на чины не смотрят: надо – врачи и крючки хирургам держат, и перевязочные материалы готовят.
Но мало того, что колоссальный поток раненых, – это всё сопровождалось невероятно объемной отчетностью. Нужны люди, способные работать за компьютером и оформлять документацию: сколько ранено, кого куда отправили – плюс огромный пакет документов на выплаты, помимо выписного эпикриза и направления на ВВК.
Кстати, в нашем полевом госпитале я встретила хирурга, у которого проходила студенческую практику во Владикавказе, человека, на которого я равнялась. И вот мы с ним пересеклись на войне, когда я уже стала состоявшимся врачом…
- Вам помог опыт службы в системе ФСИН?
- Мне, наверное, больше всего помог мой твердый характер: взять ситуацию в свои руки, организовать людей, мотивировать, принять на себя ответственность и отчитаться перед руководством. Потом я была даже командиром медицинской роты. А наш подземный госпиталь всё расширялся и расширялся…
- Женщин там много?
- В госпитале – да. Без женщин как? Женщина и пожалеет, и позаботится, она будет и медиком, и поваром, и боевой подругой, кому-то – мамой, кому-то – сестрой.
- А после декабря 2024-го куда вас направили?
- А потом я просто сместилась на пять километров – в полк. Те же самые условия, те же блиндажи, только не госпиталь, а медицинская рота, которая есть при каждом полку. В отличие от госпиталя, в роте всего тридцать коек – на выздоравливающих, легкораненых и заболевших, кому требуется медицинский уход. Я была командиром этой медроты, и мы так же под землей всё строили. А в августе 2025-го нас отправили на Луганск. Там медикам разрешили поселиться в частном секторе: местная администрация позволила нам разместиться в брошенных домах. Тоже, конечно, без бытовых удобств, но всё-таки не под землей.
А большая часть полка находилась в Бахмуте, на линии боевого соприкосновения. Мы ездили на эвакуацию – забирали своих пациентов, отвозили медикаменты. Бахмут был уже мертвый город, и наш полк шел на Часов Яр.
- Там тоже были бомбежки?
- Конечно. Там всё время летает, небо всегда закрыто, и ты ездишь с антидроновыми установками, с системой радиоэлектронной борьбы – РЭБ.
- К вам на лечение попадали пленные?
- Да, было несколько человек. Один очень тяжелый, остальные – легкораненые. Все разного возраста, и все прекрасно говорили по-русски. Мы в них видели исключительно пациентов, притом полезных для дела: наша задача была оказать им медицинскую помощь и сдать соответствующим службам.
- Когда у вас закончился контракт?
- В марте 2026 года. Мне как раз исполнилось 45 лет – это предельный возраст для службы, и мои детки очень не хотели, чтобы я продолжала дальше.
- Как вы решились на трехлетнюю командировку в зоне боевых действий?
- Пусть меня простят мои дети – это был эгоизм, наверное. Я должна была исполнить свою мечту – стать настоящим военным врачом на поле боя. Детям я пообещала, что через три года вернусь. Они меня поняли и стойко выдержали это испытание, сказали: «Мама, мы тобой гордимся». Они молодцы. Но сын уже взрослый, работает в Новгородской областной больнице детским оториноларингологом и учится в ординатуре. А дочке сейчас 11 лет, пока я служила по контракту, она была у моей сестры во Владикавказе.
- Сколько раз вы были в отпуске за это время?
- Раза три. Ну, последний раз я не была дома полтора года.
- Близкие не пытались отговорить вас от этого шага?
- Это было бесполезно, меня бы никто не смог переубедить. И всем, кто принял это мое решение, я хочу сказать спасибо: маме, сестре, друзьям, которые три года присматривали за моей квартирой и поливали мой цветок. А кто-то после моего возвращения исчез из моей жизни – видимо, так должно было случиться. Но я получила такое удовольствие от этих трех лет! Я социально зависимый человек, мне очень важно участвовать в истории и не дома у телевизора, а в эпицентре событий. Находясь там, я поняла гораздо больше, нежели сидя здесь. Мне не важны награды или официальные должности, но огромная благодарность тем командирам, которые в меня поверили и позволили быть врио командира роты, врио начмеда полка, организовывать медицинскую службу во время военных действий. Я уверена, что я их не подвела. И там, на фронте, я по-настоящему оценила свою профессию, потому что, знаете, каждый медик может стать стрелком, но не каждый стрелок сможет быть медиком.
- Вам было страшно?
- Страшно всем, любому человеку должно быть страшно, никуда не денешься от инстинкта самосохранения. Но мне добавляло дофамина то, что я тащила за собой всю медицинскую роту, я показывала пример полку – да, боишься, но надо делать. А когда я вижу результат, это всё перекрывает! Все страхи забываются, а результат – вот он, есть, и это приносит радость.
- Демобилизовавшись, вы сменили блиндаж под Бахмутом на кабинет в гатчинском тубдиспансере. Назад не тянет, как многих?
- Если бы у меня никого не было, я бы даже, наверное, и не возвращалась. Но я обещала быть с детьми и, кроме того, я надеюсь продолжить благое дело уже здесь, на гражданке. Очень много ребят возвращается с фронта, им нужна психологическая помощь, а я понимаю их гораздо лучше, чем те, кто там не был. Мы с ними на одной волне. Я знаю, какая им нужна реабилитация, и надеюсь, смогу помочь в адаптации и сделать больше, чем просто сидя участковым фтизиатром на приеме.
- Елена Васильевна, вы первый представитель гатчинского здравоохранения, который поздравил всю страну с Новым годом с экрана телевизора…
- Да, в этот Новый год я была в числе участников СВО, которые выступали на Первом канале. Я мечтала прийти в Кремль именно в парадной военной форме
и именно по приглашению, и вот нас туда командировали. Было очень волнительно и почетно. Честно признаюсь, хотелось, чтобы мама увидела меня по телевизору.
- У вас был позывной?
- Обязательно. По рации там – только позывными. Я хотела взять простой позывной – «Доктор», но начмед армии сказал: «Нет, не пойдет. Будешь «Грацией». Я посмотрела – переводов у этого слова несколько, и я для себя выбрала такой: «особый вид внутренней красоты…».
Екатерина Дзюба