- Арсений, вам, наверное, уже говорили, что вы похожи на Котовского? Того, киношного, конечно.
- Нет. Облысел я сравнительно недавно, да и шутить со мной не многие решаются. Иногда, наверное, чтобы сделать приятное, говорят, что похож на Александра Розенбаума. Но я, конечно же, ни на кого не хочу походить. Не состою в Союзе художников России, ни в каких других товариществах и сообществах. Я – сам по себе.
- Когда собирался делать с вами интервью, в голове крутилось одно название: «Отшельник». Во всяком случае, от многих слышал, что живет у нас в Гатчине художник большого масштаба, но он сторонится близких знакомств
и нигде не выставляет свои работы.
- Ерунда. Какой из меня отшельник? Знакомых в Гатчине множество. Часто бываю в Питере и Москве. В Австрию, где жил довольно продолжительное время, мне въезд закрыт. Но многие ли россияне сейчас могут запросто смотаться за границу, тем более в Европу? То, что живу слегка на отшибе от людей, тем более коллег, это верно. Чересчур высокая планка по отношению к себе и к коллегам-художникам. А кому нравится слушать о себе правду? Стараюсь пореже посещать выставки и прочие около художественные мероприятия, ведь там придется либо врать, либо молчать. Наверное, не слишком хорошее качество, но какой есть. Да и вообще, говорить художник должен как можно меньше. Особенно о творчестве. О своем и о чужом. Всё, что ты можешь сказать, говори на холсте!
Мгновения
- Может быть, помните, у Юрия Бондарева был сборник рассказов «Мгновения». Жизнь – как череда ярких вспышек, мгновений. Всё, что остается в памяти, напрочь в нее врастает. У вас были такие мгновения?
- Конечно, но не все из них для печати (смеется). Да и будут ли они интересны читателям?
- Меня, например, сильно удивило и заинтересовало ваше участие в СВО. Пусть не состоявшееся, но возраст,
да и среда, в которой вы существуете… Многие из этой среды ведь спецоперацию не приняли, даже в штыки встретили.
- У меня не было никаких сомнений: «Наших бьют! Значит, нужно идти помогать». Это первый мотив. Второй: сейчас, при твоей жизни, происходят события гигантского масштаба, а ты будешь сидеть в стороне? Не бывать тому! 24-го февраля наши войска вошли на Украину, а 26-го я уже был в военкомате. Посмотрели мой паспорт, увидели, что 64 года, да и говорят: «Гуляйте, дядя. И без вас людей хватает». Я не смирился, поехал в Петербург, в областной военкомат. Всё то же самое, года не те. Но тихонько подсказали, тогда это еще не слишком афишировали: «В Гатчине, адрес такой-то, есть призывной пункт для добровольцев в возрасте, там могут помочь в вашем желании повоевать».
И действительно, по адресу встретили приветливо, выдали длинный список того, что понадобиться: носки, теплое белье и прочее. И набор справок, которые нужно предоставить. Свидетельство о рождении, о свадьбах-разводах, адреса и телефоны детей. Спрашиваю, а это зачем? «Кому мы сообщать будем, в случае чего?» – ответили.
Короче, собрал всё необходимое, в начале марта нас собрали у ЦТЮ и повезли под Лугу, на учебный полигон. Там таких как я, возрастных, было немало. Ну и началось. Утром кросс на три километра, в полной выкладке. Это килограмм 20 на тебе. Я сдох на первом километре. Кричу: «Убили меня... Помер я, комиссар!»
Рассказывая, Арсений Александрович много и громко смеется, точнее, хохочет. Снимая очки, сгибаясь пополам, утирая слезы. Позже он скажет: «Я с детства очень смешлив. А плакал всего два раза. Первый – когда умерла мама, о втором рассказывать не буду, слишком личное». Но вернемся на полигон под Лугой.
- Кое-как друзья-товарищи дотащили до финиша. В оправдание скажу: я не один такой слабак оказался. Хотя и спортом в юности плотно занимался, и зарядку по утрам делаю, не курю. Через некоторое время очередная задача. Чем первым делом занимается пехота на войне? Правильно, роет окопы и прочие защитные сооружения. Сначала для стрельбы лежа, потом в полный рост. Март, снег вперемежку с грязью. Сломал пару черенков для лопат, поругался с прапорщиком, который их выдавал. Пришлось сломанным черенком ему пригрозить. Тут же выдал новый. Я думал, армия наша должна была сильно измениться с тех пор, когда я служил. Ошибался. Наверное, только в реальных боевых условиях она и превращается в настоящее войско.
На следующий день медкомиссия, построение, зачитали несколько фамилий, в том числе и мою: «Вы отправляетесь домой». Начал возмущаться, мне сказали: «Вас и до линии фронта могут не довезти с вашим здоровьем. Зачем нам лишние хлопоты?» Наверное, были правы, хотя я и сопротивлялся. На фронте нужны молодые, здоровые, а ближе
к штабу сидеть – это не мое. Если же сейчас понадоблюсь, то раздумывать не буду ни секунды.
Родители
- Если одним словом, мама – это любовь. Всепоглощающая, бесконечная. Она всегда стеной стояла за меня. Помню, в школе, а я не самым примерным учеником был, учителя ругались на мое поведение. Учился я хорошо, но с дисциплиной проблемы возникали. Мама защищала сына так яростно, что даже я дома спрашивал: «Мама, а что если я не прав?». «Это мы дома разберемся, а для всех других ты всегда прав!»
Мы жили в Челябинске, насквозь промышленный город. Мама работала в плановом отделе Челябинского тракторного завода. Папа – начальник отдела военной приемки. Был подчинен напрямую министру обороны СССР. Для него ключевое слово – неподкупность. Тогда ведь тоже всякого хватало. Пытались дать взятки, уговорить. Подпись отца очень многое значила. Но он был абсолютно принципиален, никогда не шел на сделку с совестью. Наверняка, у него были недоброжелатели и враги, но на заводе уважали.
Воевал отец подводником на Северном флоте. Бывал в самых разных переделках. Однажды больше недели лодка лежала на дне, под глубинными бомбами фашистов. Люди лишались сознания, прощались с жизнью, но отец не терял оптимизма. Кое-как выкарабкались. После ранений служил на Балтике. Тральщики, очищал Финский залив от мин. Под самый конец войны был переведен на Черноморский флот. Самый главный праздник для него – 9 Мая. Китель капитана 3-го ранга, грудь в орденах и на парад, потом посиделки с однополчанами. Спрашиваю: «Папа, откуда у тебя столько однополчан»? – «У меня три моря за плечами. И везде друзья!»
- Любовь к рисованию, к художественному творчеству вообще – от родителей?
- Нет, совершенно нет. Не знаю, как и почему это происходит, но рисовать я начал раньше, чем ходить. Ползал с карандашом, разрисовывал стены. Я был шустрым ребенком, и единственный способ меня успокоить – дать карандаши и большой чистый лист бумаги. На полтора часа как минимум можно было о ребенке забыть.
Родители много работали и предоставляли полную свободу, ничего не навязывали. Им не было всё равно, конечно. Лет
в 16 сам для себя осознал, что пора принимать решение. Успехи были и в спорте – я занимался самбо, и в художественной школе.
Хорошо запомнил долгий, серьезный разговор с отцом: «Спорт – это хорошо, но годам к тридцати ты закончишь. Травмы, усталость, и, самое главное, что делать дальше? Чем заниматься всю оставшуюся жизнь? Техническая специальность будет тебя хотя бы кормить. Но если есть тяга к творчеству, решай сам».
Я и решил. Поехал поступать в Академию художеств имени Репина в Ленинград. Самонадеян был до ужаса. Считал, что чрезвычайно талантлив, и меня в академии примут с распростертыми объятиями. Но тут случилась катастрофа! Она называлась «визит в Эрмитаж». Первый удар, сразу нокаут, нанес мне Рафаэль, добивали потом Леонардо да Винчи с Рубенсом. «Мадонна с младенцем», «Мадонна Литта», «Портрет камеристки инфанты Изабеллы». Я ведь видел эти картины только на репродукциях, но вживую – совсем другое дело. Я был потрясен, раздавлен, начал понимать всю свою ничтожность перед великими мастерами.
Пелена с глаз спала, и это было хорошо, помогло трезво посмотреть на свои возможности. Поступать всё же не передумал. С первого раза в академию я, естественно, не прошел. Год ходил вольнослушателем на лекции в академии к Ивану Григорьевичу Уралову, будущему главному архитектору Ленинграда. Устроился дворником, чтобы получить комнату в коммуналке. Подметал Дворцовую площадь, ни больше, ни меньше. По сей день не устаю поражаться гению Монферана. Как идеально он воткнул Александрийскую колонну в центр Дворцовой площади, и она на века сделала ее, безусловно, лучшей площадью в мире. С любой точки зрения – архитектурной, эстетической, любой!
В армии меня как человека творческого склада назначили оформлять красный уголок и стенгазету. Рисовать не переставал. Дембель случился 19 мая, а 6 июня я уже подал документы в академию. Получил пятерку по перспективе, что считалось тогда проходным билетом, не завалил сочинение, поступил. Первые два курса – общие дисциплины, фундамент. Учился у профессоров Сергея Николаевича Репина и Юрия Михайловича Непринцева. Это он написал знаменитое полотно «Отдых после боя» по мотивам «Василия Теркина».
Но мне у Непринцева было скучно. Слишком традиционное направление соцреализма. Перевелся в мастерскую Эдуарда Степановича Кочергина. Он работал с Товстоноговым в БДТ, потом с Любимовым в Театре на Таганке. Там я нашел свое, то, что мне ближе. Метафоричность, первенство цвета перед формой. Есть такая формула, как заклинание, кто-то из педагогов произнес ее уже на первом курсе: «Живопись – это мерцание». Это когда воздух словно дрожит между тобой и моделью. Это мираж, когда атмосфера плавиться в жару, скажем, над морем или раскаленной железной дорогой. Первый, кто в живописи овладел воздушной перспективой, был Леонардо да Винчи. У него есть первый план, второй, третий и дальняя, уходящая в бесконечность, перспектива. Воздух там дрожит, плавится, мерцает.
Улыбка Джоконды
- Арсений Александрович, в чем вы видели необходимость обучения именно в Академии художеств имени Репина?
- Школа. Академическая школа. На сегодняшний день единственная в России и, полагаю, в Европе, где всё еще осталось настоящее классическое образование. Сейчас, к сожалению, Академия постепенно превращается в институт благородных девиц. Одни девчонки.
- Почему мальчишки не идут, не стремятся стать художниками?
- А кому они сейчас нужны, художники? С девочками понятно: лютики-цветочки в творчестве
и дизайнеры в профессии. Наши парни идут в академию редко, зато учится много китайцев! Однако это вовсе не те трудолюбивые китайцы, которых мы привыкли видеть в телевизоре. Это, как правило, ленивые детишки партийных бонз и богатых людей. И, что самое обидное, они не становятся художниками
у себя дома – сразу идут в преподаватели. Им академический диплом только для этого и нужен. А рисовать они и их ученики будут в своей, китайской, традиционной манере. Китайцы хранят свою традицию, не шарахаются из стороны в сторону, как мы.
- А наша традиция, в чем она?
- Боюсь, что ее уже нет. Подчеркну, это только мое мнение и я вовсе не истина в последней инстанции. Наша традиция начиналась, как по мне, с Феофана Грека, Даниила Черного. С моего любимого, хоть и говорится «не сотвори себе кумира», Андрея Рублева. Мы продолжали линию Византии. Посмотрите на росписи Дионисия в соборе Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре. Что интересно, они созданы почти одновременно с фресками Рафаэля в Апостольском дворце в Ватикане. И там, и здесь мастера возвышают человека, приподнимают его вверх, в небеса, ближе к Господу. Заходишь в собор в Ферапонтово – простор, тебя сразу подхватывает кружевное движение ангелов в небесах. Потрясающее впечатление!
Или в Риме, в Ватикане, четыре комнаты с росписями. Останавливаешься у «Афинской школы» Рафаэля и постепенно погружаешься туда, в тот древний мир. Не смейтесь, но я слышал пение птиц, дуновение ветерка, до меня даже доносился запах вина. Там, на ступеньках, чуть ниже Платона с Аристотелем лежит кто-то из философов. Диоген, по-моему. Трезвый человек так лежать не может. Микеланджело рядом примостился. Они все общаются между собой, дискутируют, спорят. И ты вместе с ними. Очнешься, крутишь головой – какие-то туристы ходят. Который час на дворе, какой век?
- Вы, наверное, излишне эмоциональный человек, впечатлительный?
- Да не сказал бы. Многие, наоборот, считают меня если не циником, то уж скептиком точно. Такое полное погружение в изображенную художником реальность и есть то, что называется «великой силой искусства». Кто может перед ней устоять? Помню, еще совсем ребенком пошли с мамой в нашу челябинскую филармонию. Приехал из Ленинграда Большой филармонический оркестр под управлением Мравинского. Как не сходить? Давали Седьмую симфонию Шостаковича. В тот момент, когда шла самая знаменитая и энергичная часть симфонии, я вскочил и начал кричать: «Немцы идут! Немцы!» Мама с трудом меня успокоила. В наших документальных
и художественных фильмах эта музыка всегда сопровождала наступление фашистов. И так она впечатывается в мозг.
- То есть задача великих мастеров, художника вообще – вызвать в человеке эмоциональный отклик, потрясение, катарсис? Вроде того, что произошло с вами в Эрмитаже?
- Вот уж не думаю, что Рафаэль Санти или Леонардо да Винчи задумывались о реакции простого советского юноши из Челябинска. Полагаю, даже мнение епископов и королей, по заказу которых они работали, художников мало интересовало. Как передать свой восторг перед красотой мира, созданной Всевышним? Вот что их волновало по-настоящему. При помощи самых простых, заметьте, средств. Кисти, масло, холсты или выбеленные стены. Вот и все инструменты. Как создавались такие шедевры, мы и по сей день ломаем головы. Пытаемся что-то уловить, передать на холсте, но это мало у кого получается. Помните Джоконду да Винчи? Я стоял перед ней долго, опять счет времени потерял. Вглядываешься в холмы за ее спиной, кисти рук, лицо. Один слой краски прозрачен, за ним проступает другой, переходы света и тени, в них возникает движение. Через некоторое время я заметил, как бьется вена на шее Моны Лизы. Долго оторопело смотрел. Она действительно бьется, в такт сердцу. Как Леонардо нашел это движение, сумел передать – одному Богу известно…
- Мы остановились на том, что начиналась русская художественная традиция, условно говоря, с Феофана Грека, росписей Дионисия и «Троицы» Рублева…
- Да, потом мы прорубили «окно в Европу», Петр отправил наших художников, того же Симеона Ушакова, братьев Никитиных, за границу учиться, и это стало переломным моментом. По-учиться там было чему, и движение на Запад стало, несомненно, правильным, но в известной мере оно привело к подражательству, исчезла наша русская самобытность. Потом были всплески и передвижников, и русского-советского авангарда, высшие образцы соцреализма, но всё это вспышками, ничего толком не устоялось, не обрело традицию.
Сейчас мы расползлись по разным углам, направлениям. Каждый в свою сторону тянет, но общей традиции нет, не существует. Впрочем, это не только у нас, во всём мире.
Гатчина
- Вернемся с небес на землю. Как и когда вы оказались в Гатчине?
- В 1987 году. Бывшую жену распределили сюда, в ЦРБ. Она медик. Я – свободный художник, пытался как-то устроиться в этой жизни. Первое впечатление – дворец и парк, конечно. Странный парк. Одновременно и руко-творный, и естественный. Сейчас он изменился. Всё стало слишком организованным, если не сказать прилизанным. Приближаемся к Версалю, где за каждым кустом прячется садовник с секатором. Оно, может быть, кому-то и нравится, но мне прошлый парк нравился больше. Тропинки разбегаются в разные стороны, как бы сами по себе. Летом люди загорают прямо на траве, почему бы и нет? Тихо, уютно. Шикарный дворец, строгий, без всяких завитушек, свойственных барокко.
Быстро сошелся с местными художниками. Прежде всего с Володей Монаховым. Чрезвычайно энергичный человек, мотор всех компаний, сообществ. Впечатление, что ни секунды не останавливался. Мне кажется, он ценил меня как художника. Помню, нарисовал Приорат. Не плакатно, а через деревья, как-бы невзначай. Монахов всем нашим художникам говорил: «Вот как надо рисовать Приорат! Все его рисуют, уже тошнит от этого Приората, а это – новый взгляд».
Запомнились посиделки у него на Солодухина, 20. Теплая компания тогда собиралась. Казалось бы, 90-е, вокруг разруха, безденежье, но мы как будто и не замечали этого. Душевное, человеческое общение скрашивало все неприятности.
Отдельная история – это знакомство с Генриеттой Ягибековой и фестивалем «Литература и кино». Они у меня в памяти неразрывно связаны. Наш бард, в то время депутат и меценат Андрей Мишин, познакомил меня с Генриеттой Карповной. Мы быстро подружились. Пришел к ней в кинотеатр «Победа», сказал: «Что если у вас на фестивале устроить мою выставку»? Она: «Покажите ваши картины». Я прямо на фотокарточках показал. «Отлично! Меня устраивает». С ней было просто, да – да, нет – нет. Тяжело переживал ее уход. Частичка Гатчины и ее культурной жизни ушла от нас тогда. Потом уезжал в Австрию, долгое время жил там, в Вене, но всегда с удовольствием возвращался обратно.
- У вас есть мечта? Творчес-кая, разумеется.
- Часто снится один и тот же сон. Какая-то просторная комната, похожая на музейную. Там висят картины. Три на одной стене, три – на противоположной. Чудесные, светлые, волшебные. Переливы цветов, движение, они словно переговариваются между собой. Что-то недостижимое и в то же время реальное. Надеюсь, это мои картины…
- Идеал?
- Да, нечто идеальное, но почему идеал недостижим? Пока живем – надеемся. Всё в моих руках.
- Почему вы не выставляетесь в Гатчине?
- У меня есть контракты,
и даже устные договора с несколькими крупными галереями в Москве и за границей. По некоторым из них я не имею права демонстрировать свои работы в СМИ и в общественных пространствах. Но, надеюсь, скоро это закончится, и сейчас я договариваюсь с городским музеем Гатчины о персональной выставке. Надеюсь, в будущем году мы сможем встретиться в нашем музее.
Беседовал Андрей Павленко