«Город золотой» Елены Киселевой

Мы встретились с ней в Гатчине в библиотеке им. Куприна. Низкое осеннее солнце продольными лучами заливает улицу Володарского. Желто-красная, золотая, нарядная Гатчина. 

«Последние теплые денечки уходят», – вздыхает старейшая сотрудница, главный библиотекарь «Купринки» Алёна Александровна Тришина. С Еленой Киселевой они встречаются как давние подруги, общаются на «ты». 

- Мне хотелось подарить Алёне недавно изданный каталог моих работ «Портрет. Метаморфозы жанра», – рассказывает Елена Киселева. – Там есть и ее портрет. Скоро уезжаю обратно, в Германию, и необходимо обойти всех старых друзей.

- Когда вы закрываете глаза и произносите «мой дом», какая картинка встает перед глазами? 

- Помните песню: «Под небом голубым есть город золотой…». Только в оригинале звучит «над небом голубым», это важно. И дальше: «А в городе том – сад: всё травы да цветы. Гуляют там животные невиданной красы». Это и есть мой дом. То есть утерянный рай, Эдем, Аркадия. 

- Нечто иллюзорное, фантастическое? 

- А почему нет? Город золотой, он всегда со мной, мне в нем уютно. В конце концов, я же художник, то есть немного фантазер…

Кстати, здесь, в библиотеке, у меня проходила первая персональная выставка, страшно сказать, в далеком 1981 году. Я была совсем еще юной девчонкой, вышла замуж за Владимира Монахова, и он мне, естественно, тогда помогал.

Имя художника, литератора, краеведа, творческой личности Владимира Монахова хорошо известно в Гатчине. Он был одной из центральных фигур культурного пространства города 1980–1990-х годов, признанным мастером. Наша сегодняшняя собеседница в 19 лет вышла замуж за своего учителя. 

- Володе тогда было тридцать, у нас одиннадцать лет разница. Как это случилось? Мне всегда хотелось рисовать. Ходила в художественные школы еще в Каменск-Уральском, потом в Гатчине. Но с преподавателями, мягко говоря, не везло. И только в 10-м классе встретила человека, который смог мне по-настоящему помочь, многому научил. 

- Тот самый пресловутый «школьный роман» с учителем? 

- Нет, первое время ни о чем подобном и речи не было. С подачи Владимира я попала в круг творческих людей не только Гатчины, но и Ленинграда и области. Оказалась в среде, о которой всегда мечтала. Живопись, поэзия, музыка, постоянные разговоры об искусстве. Это был мой волшебный мир, я к нему стремилась и вот, наконец, нашла.

«Тебя там встретят огнегривый лев и синий вол, исполненный очей»... 

- В нашей компании заводилой, ее душой был, конечно же, Монахов. Во всяком случае, в моих глазах он казался самым ярким и талантливым. А я тогда рисовала портреты. Мне с детства легко давались именно портреты. Помню, шел по телевизору фильм «Семнадцать мгновений весны». Я быстро набросала изображение Штирлица. Мама увидела, ахнула: «Похож, просто копия! Какая ты у меня умница и талант!» Мама меня всегда хвалила и поддерживала. В отличие от отца. Я, наверное, действительно росла умненькой девочкой. Отец научил меня играть в шахматы, и в возрасте пяти лет я его обыграла! Какую-то «вилку» применила, сейчас уже, конечно, не помню. Он очень обиделся, это запомнилось хорошо. 

Родители познакомились в Гатчине. Папа учился в военно-морском училище, которое тогда располагалось во дворце. Мама была очень артистичной натурой. Танцевала, пела романсы, выступала перед курсантами. Пожалуй, в нее тогда были влюблены все моряки, но выбрала мама именно отца. Не всё в их супружеской жизни складывалось гладко. Я была в шестом классе, когда родители, наконец, разошлись. 

- Значит, на Дальнем Востоке вы оказались как семья военного? 

- Мне было семь месяцев, когда мы переехали во Владивосток. Воинская часть располагалась на мысе Шульца. Невероятно красивые места. Помню, как мы с мамой гуляли по местным сопкам. Огромные ярко-красные цветы, цветущий багульник. Климат близок к субтропическому. Но, как и у нас, например, в Карелии, видны следы уходящего ледника. Он притащил за собой огромные каменные валуны. Очень красивая природа, особенно сейчас, осенью. 

Помню, как приходили к людям пятнистые олени, множество забавных полосатых бурундуков. Мы, дети, в основном были предоставлены самим себе. Сейчас вспоминаю, не перестаю удивляться: как же всё это было возможно? На дворе начало 60-х. Все вокруг только и говорили о космосе. Около части было разбросано устаревшее радиотехническое оборудование. Конструкции сложены в огромные причудливых форм пирамиды. Мы, дети 5-6 лет, ползали в этих развалинах. Название им придумали – «дряхлый космос»! Забавно, в любую минуту вся эта древняя техника могла обрушиться нам на головы, придавить. Мы этого как будто не замечали. 

- Прямо ужас-ужас, а не детство! 

- Прекрасное было детство! Правда, когда мне исполнилось семь лет, мы переехали в Каменск-Уральск. Там мне не слишком понравилось. Очень холодно зимой и жарко летом. Правда, на лето меня отправляли к бабушке сюда, в Гатчину. Я всегда любила читать, до сих пор помню книжку «Приключения барона Мюнхгаузена» с иллюстрациями Гюстава Доре. Но главное потрясение – это поездки с мамой в Ленинград, в Эрмитаж. С тех пор Эрмитаж – мой храм. Гойя, Рембрандт, Веласкес и его «Портрет графа Оливареса» – мои первые учителя. 

Чем для нас, русских, был и остается Эрмитаж? Другая, неведомая жизнь. Попадая туда, мы невольно представляем себя не теми, кто мы есть, как правило, детьми и внуками крестьян, а непременно княгинями и принцессами. Эрмитаж поднимает человека, возвеличивает, напоминает, каким ты можешь стать. 

Музей стал моей первой школой рисования. Я рисовала всегда, сколько себя помню. По телевизору показывали балет или фигурное катание, я обязательно пыталась зарисовать то, что видела на экране. Поймать пластику, жест, движение. Передать на бумаге движение очень трудно, а у меня сразу стало получаться. Я сейчас в Германии преподаю рисование. Приходят и дети, и совсем взрослые люди. Так вот у детей сразу заметно, если они умеют передать на бумаге пластику. Школа, несомненно, очень нужна творческому человеку, просто необходима. Там – фундамент. Правда, мама хотела, чтобы я занималась музыкой, и отдала меня в музыкальную школу. Обучалась игре на домре, но занятия не приносили никакого удовольствия. Не повезло с педагогом. 

Впрочем, и после возвращения в Гатчину не слишком везло поначалу. В шестом классе мы вернулись. Заканчивала обучение в 4-й школе. У нас был великолепный класс. Хулиганский, но очень дружный. Мы всегда стояли стеной друг за дружку. И там, кстати, очень пригодилось мое умение рисовать портреты. Очередь из ребят выстраивалась за ними. Классная руководительница возила нас в театры и музеи Ленинграда. Я ходила на факультатив по литературе. Углубленно изучали литературу Возрождения. Петрарка, Данте – мне всё это было ужасно интересно. 

Но вот со школой художественной в Гатчине поначалу не всё складывалось гладко. Наша учительница рисования, которой я показала свои рисунки и спросила, стоит ли мне становиться художником, сказала как отрезала: «Не стоит!» 

- Возмутились? Решили доказать обратное? 

- Нет, просто перестала замечать преподавателя. Мама отвела меня в художественную студию в Доме культуры, прозанималась там полгода, но тоже без особого успеха. И только когда познакомилась с Владимиром Монаховым, нашла то, что искала. 

- Тот самый «город золотой»? 

- Да. Потрясающая творческая атмосфера. У Монахова сложился круг его «любимых учеников». Он оставался с нами после занятий, был по-настоящему увлечен преподаванием. 

- Кто входил в этот круг «избранных»?   

- Гена Богданов, недавно ушедший от нас. У меня здесь, в каталоге, есть его портрет. Красивый молодой человек. Озорной, живой, предприимчивый. Уже тогда была заметно, что из него получится великолепный организатор. Даже не верится, что Гены нет. 

Мы рассматриваем каталог, любезно подаренный автору Еленой Киселевой. Портрет Геннадия Богданова почти полувековой давности. Действительно, нечто мушкетерское, задорное в лице. Вся жизнь, полная радостей и борьбы, еще впереди! Вот портрет Владимира Монахова той же поры. Сцепленные руки, взгляд чуть в сторону. Внутреннее напряжение, словно у спорт-смена перед важным стартом. Портрет Алёны Тришиной 1985 года: молодая красивая женщина с грустной улыбкой. Странное дело. Прошли десятилетия, поменялось всё: одежда, прически, годы набросали новые узоры на лицах людей. Но что-то самое важное, внутреннее, изначальное сохраняется в портрете. 

- Мне всегда были важны глаза человека: как он смотрит, что там внутри происходит, выражение его глаз. Важно передать состояние души человека, угадать его. Я никогда не старалась «угодить» своему натурщику, подсластить пилюлю. Радовалась, когда человеку нравился результат. Приятно было, если люди предлагали деньги, покупали мои работы. Естественно, важна была материальная сторона дела, мы с Монаховым никогда не шиковали. Но еще важнее тот факт, что деньгами, а не просто красивыми словами, человек подтверждал, что я профессиональный художник и ему действительно понравилась моя работа. 

К сожалению, в этом каталоге нет портрета Вадима Киновича. Тоже весьма яркий, разносторонний человек. Он, слава Богу, жив, здоров, по сей день преподает в нашей «художке». Недавно общались с ним по телефону, Очень бодрый голос. Вадим в свое время окончил училище им. Серова, театральный институт, как художник театра кукол. Может быть, ему в свое время чуть-чуть не хватало амбиций, творческой наглости, но он нашел себя в иконописи. Восемь лет расписывал храм в селе Гостилицы. Знаю, что ученики его очень любят. 

Может быть, самым талантливым у нас был Саша Платонов. Сын учителя рисования, самобытный, ни на кого не похожий художник. При этом писал замечательные стихи, песни. Очень жаль парня. Нелепо погиб под колесами электрички. 

Был еще в нашем кружке Николай Кириллов. Он много экспериментировал с живописной формой, искал что-то новое. Вступил в Союз художников, теперь живет в Сочи. Девочки приходили – Ира Оборина, Вера Соловьева, но они по творческому пути не пошли. Ну, и я, конечно. 

В каталоге есть несколько автопортретов самой художницы. С ними происходит то же самое, что и с другими персонажами. Общий, данный природой и родителями образ сохраняется сквозь годы. Словно изначальный замысел о человеке. Сберечь его, пронести через всю жизнь – непростая задача. Непосредственность, обращенная ко всему миру открытая улыбка.     

- Вы, очевидно, из того типа «романтических девушек», которые тянутся ко всему прекрасному? Немного наивных, мечтательных? 

- «Не от мира сего», если коротко? Да, но не до степени оторванности от жизни, как какие-нибудь хиппи или панки. Я была вполне себе жизнерадостной девчонкой. Модной, кстати. Благодаря маме. Она шила сама, выписывала модные журналы. Нужны дочери клеши 40 сантиметров? Пожалуйста! Пальто-трапеция? Хожу в трапеции. Но в то же время поступила в институт Герцена на художественно-графический факультет. Хотела в Академию, но Анатолий Петрович Матюк, директор художественной школы, сказал, что в Академию мне пока рановато. Посоветовал в педагогический, но нужно сначала научиться «голову» рисовать. Я быстренько научилась и поступила. На втором курсе вышла замуж за Монахова. В 1982-м у нас родился сын Даниил. Быт, пеленки, в начале 90-х безденежье – всё это более чем хорошо мне знакомо. 

Но всё же 1980-е – удивительное время в нашей жизни. Уже что-то стронулось в нашей общественной жизни, лед начал потрескивать. У нас с Монаховым сложился кружок друзей, в который входили композитор Александр Сойников и его жена Лора. Я делала их портреты. Лора тоже музыкант, работала в музыкальной школе. Затем Виктор, Дина и Михаил Огородновы. Мы часто собирались вместе, спорили об искусстве, делали на праздники капустники с собственными стихами 
и песнями Дины Огородновой, шутливыми пьесками, танцами, карнавальными переодеваниями. Я тогда работала художником в театре-студии «Встречи» 
у режиссера Сергея Рытова и брала на прокат костюмы для наших вечеринок. Однажды на Новый год мы нарядили всех мужчин в женские платья XIX века, сделали им макияж. Их было не узнать, было очень смешно.   

Экслибрис 

- Как вы восприняли перестройку и всё, что с ней связано? 

- Я могла объездить и объездила всю нашу огромную страну, СССР, но хотелось мне, естественно, побывать в Европе, конкретно в Италии, там, где начиналось Возрождение. И вот такая возможность представилась, что же в этом плохого? У меня была немецкая подруга Сабина – славистка и переводчица. В 1992-м она пригласила нас с мужем в гости в Берлин. Мы приехали в декабре без копейки денег, но с картинами. Я с еще двумя знакомыми художниками решили выйти на центральную улицу в Западном Берлине Кудам и попытаться что-нибудь продать. Лил дождь, мы ничего не продали, зато промокли насквозь. 

Потом началась вся эта история с немецким Эттлингеном и другими городами-побратимами. 

- Используя современные термины, тогда, в 1992-м, вы попытались «освоить новые рынки»? 

- Конечно, я так тогда не думала. Просто хотелось вырваться в Европу. Естественно, каждому творческому человеку хочется признания, оценки, иного, свежего взгляда. У меня тогда начинался новый период в творчестве. Я увлеклась экслибрисом. Это не просто графический книжный знак, а новый подход к изображению человека. Я погружаю персонажа в некий сложносочиненный контекст. Это может быть конкретный человек, литературный персонаж, мифологический герой, кто угодно. Экслибрис включает в себя самые разнообразные изобразительные стили и техники. У меня есть несколько больших циклов, один из них так и называется «Город золотой» – навеяно той самой песней, о которой говорили в начале.  

Экслибрисы Елены Киселёвой хранятся в научных библиотеках Русского музея и Эрмитажа. Многие из работ находятся в частных собраниях и музеях Германии, Дании, Швеции, США, Беларуси, в Москве, Петербурге и, естественно, в Гатчине. 

- Летом в Музее города Гатчины проходила ваша выставка портретов «Лица и судьбы». По окончании выставки вы оставили свои работы в дар музею. 

- Там они будут лучше сохранены. Вы знаете, Монахов в свое время любил повторять: «Настоящая слава приходит к художнику после смерти!» Потом известная ситуация с пожаром и его гибелью. Многие работы тоже исчезли в огне. Сейчас время от времени звонят люди: «У нас есть работа Монахова. Не хотите ли ее выкупить у нас?». Кому-то он дарил, где-то оставлял. В мае мы с сыном планируем организовать выставку Монахова в музее, на 3-м этаже, у них появилось новое пространство, с чем я музей и поздравляю. Предсказание Владимира пока не сбылось, но кто знает, что будет дальше. Мои работы широко представлены во многих странах мира, но Гатчина – особая история. Портреты тех людей, что я оставила здесь, часть нашей городской культуры, нашей истории. Они должны храниться здесь, дома.

Андрей Павленко

Фото из архива Елены Киселевой