Первая памятная доска Высоцкому

Первая памятная доска Высоцкому

В начале 1987 года я, тогда ещё тверской житель, загорелся идеей: поехать в Москву и установить мемориальную доску на доме, где жил Высоцкий. «А разве там нет доски?» – удивлялись мои наивные сослуживцы. Какая доска в стране, где ты как бы не поэт, если тебя не назначили?


Как-то на одном из тверских, – тогда ещё калининских, – предприятий многотиражка сумела опубликовать скромные стишки, посвящённые поэту. Через сутки газету уже читали в столице на столбе у Ваганьковского кладбища - то было событие. Провисела она, правда, недолго, не больше часа – органы не дремали. Редактора многотиражки, естественно, с треском уволили. Досталось и тамошнему директору с парторгом, проявившим политическую близорукость.

Когда в известные дни люди собирались на Ваганьково, их разгоняли поливальными машинами, а наиболее активных вывозили за пределы столицы и там оставляли на какой-нибудь пустынной дороге.

Мои друзья на заводе, где я работал, большими почитателями Высоцкого не слыли, тем не менее, с увлечением бросились помогать. Привели гравёра, который, посмотрев на мой эскиз, вызвался сделать работу бесплатно, только за материал надо было заплатить. Деньги собрали тверские студенты. К слову, некоторые известные высоцковеды, – тогда их ещё так не называли, – отнеслись к моей затее скептически, мол, это авантюра, дискредитирующая имя поэта. И вообще, никто мне спасибо не скажет, а вот жизнь я себе осложню. Как потом оказалось, они заблуждались, но не совсем.

К концу мая доска была готова, а уже в начале июня мы с моим верным другом Сашей, тоже инженером-электриком, загрузившись инструментами, отправились на утренней электричке в Москву. Устанавливать доску среди бела дня было бы самоубийством, так что мы рассчитывали лишь подготовить место.

Где-то к полудню добрались до Малой Грузинской, 28. День, помнится, был субботний и жаркий. Изучив стену, выходящую на дорогу, решили, что под номером дома для нашей доски идеальное место. К тому же ночью её будет подсвечивать этот самый номер.

На соседней стройке под честное слово взяли козлы и, надев для маскировки рабочие халаты, принялись за дело. Если бы не мой друг, сумевший подключить электродрель к номеру, мы бы долбили кирпич до ночи.

Я сверлил отверстия под будущую доску, а Саша стоял на стрёме. Было страшно: дрель противно визжала, – перфораторов тогда ещё не было, – и её визг, наверное, слышали на Красной Пресне.

- Спокойно, двое мильтонов (сейчас менты) прошли. Всё в порядке. – Донеслось снизу. Куда уж спокойнее – душа в пятке.

- Спокойно, – голос приятеля дрогнул, – электрик из дома вышел с лампочками и на нас смотрит.

Спина у меня стала мокрой.

- Электрик постоял и ушёл, – с облегчением доложил Саша.

Спина высохла.

Но вот дюбеля на месте и, чтоб не бросались в глаза, прикрыты пластилиновыми заглушками.

В ночь на 25 июля, накануне дня памяти Высоцкого, я теперь с доской приехал на Малую Грузинскую. Фанаты были в курсе предстоящего и в нетерпении слонялись возле дома. Там был и Саша, приехавший заранее. Помощников – хоть отбавляй. Но действовать надо было осторожно: вдоль дома не просто так прогуливался милиционер, а у соседнего общежития стоял милицейский «Жигуль».

Удалось тихо и незаметно отключить номер – стало совсем темно. Я взобрался на спины парней и, балансируя, на ощупь принялся за работу, часто прерываясь из-за «гуляющего» милиционера. Но вот, довольный сделанным, провёл ладонью по шлифованному камню и похолодел – рука зацепилась за трещину. Я не учёл неровности стены, и хрупкий мрамор лопнул.

Переживали все. Посыпались варианты по устранению трещины. Одна отчаянная женщина уже собралась идти за клеем к себе домой на Арбат – и это в три часа ночи. Саша слазил на стену, что-то там подкрутил, подложил, и трещина исчезла.

К утру всей толпой отправились на Ваганьково, а после вернулись, чтоб уже при дневном свете прочитать:

«В этом доме в 1975-1980 г.г.

жил поэт Владимир Высоцкий».

У стены лежали свежие цветы.

Трещина не давала покоя, и через два месяца мы с Сашей опять появились на Малой Грузинской, но уже днём и с новой доской. Тот же белый мрамор, только текст выделен не золотом, а чёрным лаком, чтоб лучше читалось.

Дефектную доску поменяли на новую. Старая распалась на две половины, их положили на кусок фанеры и тут же на восьмом этаже отдали матери поэта.

Вместо спасибо, – а ведь скептики предупреждали, – она бросила раздражённо: «Теперь официальный знак не установят, раз уже есть». Саша, как человек впечатлительный, схватился за сердце. И у меня настроение испортилось.

Доска провисела до 23 января 1988 года.

Когда я приехал в Москву на 50-летие Владимира Семёновича и пришёл к его дому, то на стене под целлофаном ожидал своего торжественного открытия теперь уже официальный, художественно выполненный мемориал.

А под номером упрямо торчали четыре шурупа, за один из которых зацепился осколок белого мрамора.

Без помощи моих заводских друзей, тверских студентов, гравёра, имя которого я не помню, вряд ли бы моя идея осуществилась. А Саше Рябову отдельный поклон, и земля пухом. Он так радовался тогда, что у нас всё получилось – ведь наша доска была первой.

Анатолий Семячко