Александр Перепечин и его лавка древностей

Первые же слова удивили.

- Не уверен, что смогу быть очень интересен вам: всё же я, по сути, простой реставратор, – сказал Александр Вениаминович.

Скромность в людях может происходить, конечно, в первую очередь от воспитания, еще от неуверенности в себе или, наоборот, от спокойной уверенности в своих силах. Александр Перепечин как раз из тех, кто хорошо знает себе цену, но не считает нужным громко говорить об этом. 

- Вы бывали в нашей Арсенальной галерее, еще ее называют Ружейный арсенал?

- Бывал, но лишний раз посетить, тем более с таким уникальным специалистом, очень будет интересно. 

В залах дворца пустынно. Всё же не сезон, да и рабочий день. Тем не менее плотными стайками по экспозициям дворца ходят дети, иногда совсем малыши. Школы Гатчины и района регулярно проводят здесь экскурсии, и это замечательно. Представляю, каким счастьем было бы оказаться в таком ружейном арсенале в мои школьные годы.

И вот заходишь в эти сияющие, переполненные стреляющими сокровищами залы и вновь превращаешься в мальчишку. Да и у Александра Вениаминовича на лице вспыхивает детская улыбка. Мы могли бы часами бродить вдоль витрин, за которыми стройными рядами выстроены штуцера, мушкеты, ружья, пистолеты. 

- И вы со всем этим работали, Александр Вениаминович? 

- Не со всем, конечно. Только с частью коллекции. У нас есть и другие реставраторы. Наша главная задача – максимально сохранить изначальные элементы, лишь по необходимости добавляя новые. 

Вот, например, инкрустация приклада ружья. Тоненькая сеточка серебряных, а иногда и золотых проволочек. Она такая же, какой ее делали старинные мастера, с небольшими вкраплениями современных элементов. В украшения оружия нередко вставлялись драгоценные и полудрагоценные камни. Коралл, бирюза, перламутр, элементы слоновой кости. 

- Поражает здесь, конечно, не столько дороговизна материалов, сколько тонкость и 
изящество работы. Это же сколько времени уходило на один какой-нибудь маленький пистолетик! Ради чего так старались старинные мастера, а потом и вы, Александр Вениаминович?

- Как для чего? Разумеется, ради красоты!

Лавка древностей

Мы идем в мастерскую Александра Перепечина. Она расположена в одном из жилых домов. Обычная дверь обычной квартиры. Проворачивается ключ, и мы оказываемся в некоем царстве самоваров, утюгов, старинных часов и прочей утвари прошлых веков. В трех комнатах и даже на кухне, на полах, стародавних шкафах просто места свободного не осталось. Приходится передвигаться осторожно: как бы не зацепить какую-нибудь старинную вещь. Прежде всего бросаются в глаза бесчисленные самовары. Блестящие и покрытые патиной времени. Круглые, пузатые, приземистые и широкоплечие, могучие гренадеры. С чайничками на крышках и трубами. 

- Да вы какой-то самоварный король, Александр Вениаминович! 

- Люблю их. Собирал самовары почти всё время, как приехал в Гатчину. Было время, кстати, в 90-е, когда народ совсем обезумел, на металлолом несли всё это богатство. А я выкупал оттуда. Не только самовары – всё подряд. Вот охотничий рожок позапрошлого века. 

- Можно дунуть?

- Конечно! 

Пытаюсь извлечь хоть какие-то звуки из изящно изогнутого рожка. Вдохновляет мысль, что, может быть, этот инструмент использовал сам император. Получается весьма хлипко.

- Им надо пользоваться, как горном. Вот любопытный утюжок. Видите, миниатюрный, с крышечкой. Сюда заливали раскаленное масло, гладили утюжком, потом масло сливали. А вот какие замечательные подстаканники! 

Шеренги подстаканников действительно выстроены вдоль самоваров, словно охраняя их. Бросается в глаза, что подавляющее большинство предметов в квартире металлическое.

- У вас особая любовь ко всему железному и стальному?

- Я реставратор художественного металла прежде всего. И что делать со всем этим богатством, ума не приложу. Иногда шучу с друзьями, что, когда меня похоронят, это какой же курган из самоваров, подстаканников и прочего железа над могилой получится!

- Расскажите немного о себе. 

Богом забытый край

- Я родился в 1958 году очень далеко от здешних мест. Кемеровская область, глухомань. Городок Киселёвск. Там у нас сплошные шахты. Во всяком случае, были в мои времена. Работа шахтера, сами знаете, трудная и очень опасная, особенно при тогдашнем уровне технологий. 

- Часто случались аварии?

- Я, можно сказать, вырос под похоронные марши. Мелкие завалы случались очень часто. Но помню, как однажды схоронили сразу двенадцать человек. Мужчины несли на плечах гробы, плакальщиц не было, но постоянно визжал этот противный марш. Отец проработал на шахте 30 лет и всегда говорил мне: «Чтобы я тебя даже рядом с шахтами не видел»! Унылый город, и жизнь, прямо скажем, безрадостная. 

Я когда приехал в Ленинград, говорил своим друзьям: «Вы же с рождения здесь сразу счастливый билет вытащили. Эрмитаж, Русский музей, Кировский театр. А у меня самое яркое художественное впечатление детства – театр лилипутов в город приехал!» Я, признаюсь, не отличался примерным поведением. Но у нас в семье вот как получилось. У отца было четыре брата. Старший вернулся с войны Героем Советского Союза, два брата погибли. Я сколько ни искал какие-то их следы, не смог найти. Братьев призывали в 1942-м, как раз под Сталинград, там сложно было с документами. 

Позволим себе сделать небольшое отступление. Уже после встречи с Александром Вениаминовичем посмотрел на его странице во «ВКонтакте» фотографии братьев отца. Молодые улыбающиеся лица: Перепечины Петр, получивший звание Героя Союза за форсирование Днепра, Иван и Михаил, погибшие, вероятно, в 1943-м под Сталинградом. В глазах тех мужчин уверенность в будущем, оптимизм. Казалось бы, конец 1930-х, репрессии, уровень жизни с сегодняшним сравнивать невозможно – тем не менее те люди на фото неподдельно счастливы. У них лица поколения победителей.   

Художник-оформитель

- У меня старший брат был очень хорошим художником. Он, к сожалению, слишком рано умер, в 48 лет. Брат жил в Иркутске, и после школы я отправился к нему. Сначала поступил в техническое ПТУ, но сразу понял, что все эти сопроматы не для меня. Потом удалось поступить в художественное училище. Как только меня научили рисовать агитационные плакаты и портрет Ленина, понял, что не пропаду. 

- Деньги? 

- Да, возможность подхалтурить. Предприятий, где требовалось что-то такое агитационное нарисовать, пропасть. Или приезжаешь в деревню, Доску почета подновить, да мало ли... Это и подвело меня. По сей день очень жалею, что не окончил «художку». Халтурил и одновременно учился. Меня выгнали. 

- Неплохой старт карьеры.

- Глупый был, что тут скажешь. Вырвался в большой город, в голове зашумело. Устроился на работу в художественную мастерскую при одном из предприятий. Там интересный случай был. Окна мастерской выходили на вокзальную площадь Иркутска. 1977 год. В город должны были приехать Брежнев и Устинов. Впервые такое видел: уборщицы со швабрами мыли площадь. Показательное выступление было.

- А мысли о будущем?

- Будущее – армия. В 1978-м ушел служить. Там как узнали, что я художник-оформитель, тут же в Ленинскую комнату определили. В общем, в армии я не страдал. Предлагали остаться: «Через три года машину купишь, потом квартира будет»! Но я отказался. Дело в том, что мама отвезла отца в Крым. У него с легкими совсем плохо было. Поехал в Крым, к маме. Провел там три года. Но что делать-то в Крыму? Потянуло в Ленинград.

Со временем нашел место в Гатчине. Устроился художником-оформителем в строительный трест № 49. Через десять лет обещали дать квартиру. Очень благодарен этим годам. Многому научился за это время. В 1991 году мне, наконец-то, дали квартиру. Успел в последний вагон. Стройтрест к этому времени уже развалился. Но в тот момент у меня уже было хорошее ремесло в руках: я стал ювелиром. 

- Как это вы умудрились?

- Работал с одним человеком. Он занимался ювелиркой. Я начал с камней. Видел, как распиливают камни. Когда камень разваливаешь, невозможно знать заранее, что там внутри. 

- В любом камне?

- Нет, конечно. Сейчас покажу.

Александр Перепечин уходит вглубь квартиры. Раздается грохот камней. В этой удивительной квартире, похоже, можно найти всё, что угодно. 

- Вот, это агат. Могу показать еще и гранат. 

Появляется шкатулка полная небольших камней. 

- К разным видам граната относятся пироп, альмандин, гроссуляр. У Куприна, кстати, в «Гранатовом браслете» камень зеленый был, как раз гроссуляр. За гранатами мы ездили целой экспедицией в Медвежьегорск. Находишь подходящий гранитный камень, откалываешь куски, складываешь в рюкзак и на обработку. Возьмите себе, кстати, если хотите, камушек.

- А чем он ценен, собственно?

- Это полудрагоценный камень. Сейчас, кстати, другая градация. Камни первого, второго, третьего порядка. Первого порядка – это бриллиант, изумруд, сапфир, рубин и, как ни странно, жемчуг натуральный. 

Следует небольшая лекция по обработке камня. Из-под стола достаются необходимые алмазные инструменты. Едва не закипела работа по изготовлению граната, но всё же необходимо было продолжать интервью. 

Дворец

- Как вы, собственно, во дворце оказались, Александр Вениаминович?

- А меня Аделаида Сергеевна Ёлкина принимала. Первый послевоенный хранитель музея. Мы как с ней познакомились? Когда у нас в 90-е многое на помойки выбрасывалось, я за голову хватался. Однажды увидел полукресло, как мне показалось, весьма старинное. Принес в музей. Аделаида Сергеевна на меня посмотрела, как на человека, начисто лишенного разума. Сказала: «Нам здесь еще только клопов не хватало!» Опозорился я, но не сдался. Ювелирка моя тогда пошла на убыль. В стране уже появилось немало предприятий, которые наладили производство достаточно дешевых изделий. Я, скажем так, конкуренцию уже не выдерживал. Подрабатывал иногда обработкой надгробных плит на кладбище. Но наскоками, когда уж совсем прижимало.

- Говорят, на кладбищах люди много зарабатывают…

- Зарабатывают, но атмосфера там очень тяжелая. И коллектив, и всё окружающее. У меня брат-художник жил в Сибири. Разрабатывал проекты краеведческих музеев. Утверждал и потом уже меня как ударную силу приглашал. Два очень неплохих музея мы с ним сделали.

- Где?

- В Прокопьевске, это в Кемеровской области, и в Минусинске.

- Эк вас помотало! То есть появился интерес к этнографии?

- А он у меня никуда и не пропадал. Я же за полукресло тогда схватился и потащил к Ёлкиной, потому что нельзя старинным вещам пропадать по помойкам. Им место в музеях, а не исчезать в вечности. Я это полукресло отнес на работу, начал возиться с ним. Долго работал. Притащил опять к Аделаиде Сергеевне. Она уже по-другому на меня посмотрела: «Сам делал?» Сам, говорю, кто же ещё! Ушёл. Но через некоторое время мой знакомый, с которым мы на кладбище подрабатывали, говорит: «Сходи во дворец, там с тобой начальство поговорить хочет. И прихвати что-то из своих работ». Он сам во дворце работал, знал, конечно, и Ёлкину, и Николая Сергеевича Третьякова. Ну, я посмотрел, что могу взять на показ? Какую-то ювелирку свою, так там ничего особенного. И хорошо, что делал еще туеса из бересты. Сейчас покажу. 

Что-то изумительное оказалось у меня в руках. Если кто не знает, туесок – это небольшой бочонок, собранный из бересты. Он составляется без клея и какого-либо крепежа. Только искусно сплетенная между собой береста. Почти невесомый, с тугой крышкой и затейливым орнаментом по всей поверхности. 

- Александр Вениаминович, а есть на свете что-нибудь, что вы не умеете делать своими руками?

- Очень много чего не умею. Особенно в этом убедился, когда пришел работать во дворец. Я-то считал себя мастером, у меня очередь стояла, когда ювелирным делом занимался. И вдруг начинаю понимать, что по сравнению с настоящими мастерами я никто, и в моем случае надо всё забыть, что умел, и начинать с нуля. 

Мне выделили небольшую мастерскую. Помню, как пришли посмотреть на нового сотрудника местные мастера. Не столько на меня, сколько на мои инструменты. Смотрели с нескрываемым удивлением. Как он собирается у нас с этим работать? То, что мне казалось очень хорошим для работы – долото, стамески, прочее – по их понятиям надо было выбросить на помойку. Для реставрации требуется совсем иной подход к подготовке инструмента. Знаете, как говорят: «О мастере судят по его инструменту». Это потом уже научился оттачивать инструмент так, чтобы им бриться можно было. Но предстояло долго всему учиться. 

Очень благодарен специалистам из дворца, которые мне многое дали в профессиональном плане. Это хранитель оружейной коллекции Эрмитажа Юрий Георгиевич Ефимов, Владимир Константинович Голубев, Владимир Владимирович Пестерев (его «лебединой песней» стала парадная опочивальня дворца: сделал и… ушел на тот свет). Братья Комковы - великолепные паркетчики. Ныне здравствующий резчик по дереву Владимир Дмитриевич Васильев. Да всех не перечислишь. 

Аделаида Сергеевна долгое время относилась ко мне с некоторым недоверием. Грубо говоря, полгода в работе только до швабры допускала. Потом я понял, что на первых порах она со всеми так. Позже мы сдружились и до последних ее дней сохраняли очень теплые отношения. 

Постепенно дело стало налаживаться. Мне дали направление в Эрмитаж на стажировку у тамошних мастеров. Тогда ведь еще времена были такие, что было ничего не достать для полноценной работы. Даже серебряной проволоки для инкрустации не найти. Сейчас даже сравнивать невозможно. Нынешний директор Василий Юрьевич Панкратов всегда идет навстречу реставраторам. 

А я тогда начал потихоньку работать с оружием. Помню, как готовилась большая экспозиция, посвященная царской семье Николая II. Надо было поработать в том числе над шашечкой цесаревича Алексея. А у них же вся семья канонизирована, причислена к лику святых. Пошел к настоятелю нашей дворцовой церкви отцу Михаилу Юримскому за благословением. Благословение получил. Отец Михаил, слава Господу, и по сей день пастырь нашего дворцового храма. 

- Вы верующий человек, Александр Вениаминович? 

- Белой завистью завидую тем, кто может с уверенностью так сказать о себе. Я, скорее, маловер. Человек в делах познается. Сейчас живу в Мариенбурге. Рядом с моим домом стоит полуразрушенный дот времен войны. Двери выломаны, всё в полном запущении. Думаю, а почему бы не сделать в нем если не музей (это громко, конечно,) но экспозицию. Пошел в местный совет ветеранов, они идею поддержали. Но оказалось всё не так просто, как у нас водится. Тысячи согласований нужно. Земля, собственность, техника, какие-то деньги само собой. Сейчас дело сдвинулось с мертвой точки. Но, думаю, даже если всё это затянется, своими руками наведу в доте порядок. Высажу цветы, буду косить траву вокруг. А в самом доте можно выставить много всяких вещей, которые у меня есть. Каски, гильзу, как свеча, подсумки, да много всего…

Я не знаю, где похоронены мои дядья. Может быть, кто-то ходит к ним на могилку, ухаживает. А я буду здесь ухаживать. Пусть это будет небольшой часовенкой в память наших воинов.

Андрей Павленко