«Солдатское счастье» Геннадия Рудакова

- Кем нужно было быть в данный конкретный момент, тем и был. В штурме – одно, в закрепе – другое. И с РПГ (ручной противотанковый гранатомет –прим. ред.) приходилось бегать, и сапером работать. Сам растяжки устанавливал и снимал. А так, вообще, да, командир отделения, – рассказывает наш герой. 

Ему 55 лет. Невысок ростом, крепко скроен. По сей день работает инкассатором в банке. 

- Последнее время, признаюсь, начинаю чувствовать усталость. Особенно ночные смены выматывают, когда развозим деньги по банкоматам всей области. Но вы знаете, какая странность? Перед отправкой на СВО тоже начинал чувствовать, что 
с организмом не всё в порядке. Суставы побаливали. Собирал себя на работу, как терминатор. Локоть забинтую, пятку. Только попал на фронт, так все недомогания словно рукой сняло! А вернулся (ну, да, немного в госпитале повалялся, но не в этом дело) – все старые болячки вернулись. 

Позывной «Рязань»

- Я родом из Рязанской области, из небольшого поселка городского типа. У меня там больше никого не осталось. Мама умерла давно, в 1993-м. Отец не жил с нами. 

Делать дома было, по правде говоря, совершенно нечего. Школа, клуб, да тюрьма неподалеку – вот и все наши достопримечательности. Среди знакомых парней половина в тюрьме работала – охраняли, половина сидели. У нас там раньше шахты были, но со временем они стали неэффективны, работать стало негде. Служил в военно-морском флоте, как раз на переломе времен, когда СССР распадался. Морчасти погранвойск. 

В 2006-м переехал с семьей в Гатчинский район.

- У тебя, получается, сразу два праздника с тех пор? День ВМФ и День пограничника? 

- Так вышло, я не виноват, – улыбается Геннадий. 

Мы с ним почти ровесники, оба служили на флоте, быстро пере-шли на «ты». В одежде, жестах, поведении Геннадия Рудакова видны собранность и некая общая упорядоченность; опрятность – в словах, мыслях, воспоминаниях. Говорит тщательно подбирая слова, несколько замедленно.

- Это у меня, наверное, последствия контузии, да и раз спрашиваешь, хочется ответить точно, ни в чем не наврать.

- Какие-то еще воспоминания о своих родных местах остались?

- Неподалеку от нас расположен городок Скопин, и там, 
в селе Дмитриево, стоит Скопинский Димитриевский мужской монастырь. По преданию, Дмитрий Донской заезжал в храм помолиться перед Куликовой битвой. И посещал его после сражения, оставил раненых на излечение. Я там был недавно, заходил помолиться. 

- Ты человек верующий? Если не хочешь, можешь не отвечать. 

- Вот здесь очень важно ответить точно. Не могу сказать, что я человек полностью воцерковленный. Но был момент на вой-не, когда я оказался на волосок от смерти. Вспоминал маму, родных и молился. То ли солдатское счастье тогда помогло, то ли другая, высшая, сила. Но, как видишь, сижу сейчас перед тобой, живой-здоровый. 

- Как ты, в твоем возрасте, уже за 50, попал на СВО? Зачем пошел?

- А я еще в 2014-м хотел. Почти всю взрослую жизнь в вооруженных силах. Флот, потом внутренние войска, инкассатор. Оружие умел держать в руках. Несколько ребят с нашей работы поехали тогда в ополчение. Но у меня две дочки подрастали, сын. Если бы со мной что случилось, кто бы их поднимал? В те времена о деньгах или там выплатах за ранения и смерть речи не шло. Больше того, помню, как сам отправлял деньги своим знакомым, чтобы они могли вернуться с Донбасса. Им же там, в ополчении, не платили ничего. Максимум на курево да самое необходимое что-то перепадало. Потом собирал деньги на гуманитарку. Начальство косилось, но ничего не говорило. Жена, Евгения, мне помогала. Не все нас понимали, но мы одинаково смотрим на эти вещи.

- Откуда он берется, патриотический порыв? Ты, как я понимаю, в комсомольских или партийных вожаках замечен не был?

- Какое там! Я и в комсомоле не был. Не приняли за хулиганское поведение. Просто иначе поступать было нельзя. Там же наши люди страдали. Ну, 
а в 2022-м оставаться на месте уже просто не мог. 

- С работой всё нормально было? Семья?

- В службе инкассации Сбербанка меня всё устраивало. Слава Герману Грефу! – Смеёмся. Геннадий специально наклоняется к диктофону, говорит громко. – Так и напишите: в руководстве у нас – прекрасные люди, мы всем довольны! 

- Тебя мобилизовали?

- Нет, конечно. Я уже по возрасту не подходил. Поначалу ведь как было. Считали, что всё это быстро закончится. Несколько недель, максимум пара месяцев. Но когда объявили мобилизацию, я стал понимать: что-то пошло не так. Значит, стране нужна моя помощь. Опять же, были мысли, если я вернусь оттуда без руки или ноги, кому я буду нужен? Я в инкассации 18 лет проработал, но мне за 50 – возьмут ли на работу обратно? Там из молодых очередь стоит. Потом наш непосредственный начальник – он сейчас на повышение пошел – сказал, что, если кто уйдет на СВО добровольцем, место за ним сохраняется и необходимая помощь будет оказана. Стало полегче. 

А еще тогда было очень резкое разделение между теми, кто принял СВО как свое дело, и теми, кто говорил: «Это не моя война!». Сейчас это разделение понемногу стерлось, на мой взгляд. А тогда я даже немного стеснялся своего решения идти воевать. Скажешь, так тебе хорошо, если у виска не покрутят: «Ты что, патриот что ли?». Ведь было же такое?

- Было, да и сейчас встречается. 

- Теперь меньше. Всё же люди понимают, с кем и почему мы воюем. При этом скажу так. Патриотическая, воспитательная работа у нас в стране не на самом высшем уровне. Особенно среди молодежи. Я там многое и многих повидал, встречались разные люди. Люди изнеженные какие-то стали. Помните, как ввели санкции и колбасы, не помню уже какой, не стало. Крик, визг! Мы с женой из поколения постарше. Помним, как в 90-е жили. Иногда разговоримся, оглядываемся назад – как мы тогда выжили, да еще с детьми? Точно не сравнить с нынешним временем. С другой стороны, может быть, я чего-то не понимаю. Обычный колхозник, деревенский парень. 

У нас на работе было много разговоров о СВО. Если пойти, то куда? У Министерства обороны свои плюсы и минусы, в «Ахмате» или ЧВК «Вагнер» – свои. Я решил для себя, что гадать не буду. Просто приду в военкомат, напишу заявление. 21 октября 2022-го пришел на Фонтанку, оттуда нас направили в Каменку под Выборгом. Месяц потренировали и на фронт. 

Выбор и везение

Чем больше мы разговаривали с Геннадием Рудаковым, тем больше он напоминал мне героев советских военных фильмов. Так же курит, пряча сигарету в кулаке, осторожно выпускает дым вниз, под ноги. Так же медлителен, неспешен в разговоре, но в нужный момент станет стремителен и ловок. Готов к озорной, легкой шутке и такой же быстрой, внезапной смерти. Переодень его сейчас в советскую гимнастерку, пилотку надень на коротко стриженую голову – и вот вам готовый герой фильма «Они сражались за Родину». Только это, увы, совсем не кино.   

- Чем мы там занимались? Да в основном окапывались. Пехота день и ночь копает свои прятки. Привезли нас ночью в некий город. Суматоха. Быстро из поезда в грузовики. Я даже не успел разобрать, что это за город. Потом сказали – Белгород. Повезли ближе к передовой в расположение части. Остановились в лесу. «Огонь не разводить, громко не разговаривать, вести себя максимально незаметно, враг близко!» 

Хорошо запомнилась первая ночь там. Мы, только что привезенные, сидим кучкой. Мимо нас ходят люди, все чем-то заняты. Приближается ночь, нужно где-то спать устроиться. Не в снегу же ночевать, декабрь на дворе. Спрашиваю какого-то офицера: «Что нам делать, ночь близится?». Начали нас устраивать. Мне дали медика, мобилизованного. Позывной «Фикс». Он меня долго вел в темноте. А ночи там ужасно темные, руки протянутой не видно. Остановились, он сказал: «Залазь в укрытие». Забираться туда нужно буквально на четвереньках. Про себя подумал: «Всё равно что собачья будка». Внутри низкий потолок, нары и настил. Под настилом вода, лучше ничего не ронять. Кое-как устроились на нарах втроем. Теснотища, не повернуться. И тут «Фикс» сказал: «Ночью голоса услышишь, не пугайся. Придет со смены еще один человек. Он сейчас «на глазках», в дозоре». Под утро спали вчетвером, только на боку с трудом можно было поместиться. 

Утром распределили уже по ротам. Впереди – железная дорога, насыпь. С этой стороны мы, с другой – противник. Начали зарываться в землю. Лопат мало, да и те, что есть, быстро гнутся, ломаются. С едой, водой поначалу были проблемы. 

Где-то через месяц меня и несколько других бойцов отправили в ближайший городок получать гуманитарную помощь. Там, видимо, всё вместе было. И централизованные поставки от Министерства обороны, и волонтерская помощь. Не передать, какое это счастье – получить теплые шерстяные носки, белье, новое обмундирование. Через месяц сидения в лесу любая форма истреплется. Тем более помыться, не говоря уж постираться, была проблема. Печки наподобие «буржуек» Великой Отечественной. Греют блиндаж хорошо, но согреть хотя бы ведро воды на них трудно. Полдня греешь, а вода всё равно чуть тепленькая. 

Связь с родными сложная. Нужно было идти несколько километров через лес на специальную опушку. 

Почти полтора года Геннадий Рудаков ходил по дорогам войны. Бои, короткие передышки, прилеты дронов, артиллерийские обстрелы. 

- Есть такое выражение «окопная правда». Например, я знаю, что наша артиллерия сильнее, у нас больше стволов, боеприпасов. И это правда! Но вот лежишь под обстрелом, а мне так «повезло», что самый первый обстрел и стал самым мощным. Такое выпало «боевое крещение». Вжимаешься в землю, проклинаешь всё на свете, в том числе 
и нашу «арту»: «Где наша ответка? Где контрбатарейная борьба?». Страшно было до жути. 

Но по-настоящему, что такое страх и отчаяние, я осознал только однажды. В том бою, о котором рассказывал раньше. Молился в Скопинском Димитриевском монастыре и сейчас молюсь, благодарю Бога за то, что остался жив. Мне многие еще до этого случая говорили, что я «в рубашке родился». Один очень опытный боец, он еще в Чечне воевал, как-то покрутил головой: «Столько солдатского счастья не бывает!» Я считаю себя везунчиком несказанным: зайти, дважды побывать в госпиталях и выйти целым-невредимым. Руки-ноги, внутренние органы все целы. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно. 

«Как я выжил, будем знать только мы с тобой…»

- Завалило в подвале, и дом очень сильно горел. Ну, как дом? На юге, как у нас, так и у них – это целое хозяйство. Летняя кухня, гараж, пристройки. И в них подвалы с отдельным входом для холодного хранения продуктов. У нас рядом позиция. Командир взвода и солдат «Ромаха» пошли что-то посмотреть в доме. Над нами висел беспилотник разведывательный. Командир роты еще предупреждал по рации: «Не высовывайтесь! Над нами "мавик"!» Но они не послушали его. Прилет! «Ромаха» сразу «двести», убит, а командир взвода ранен. Его унесла группа эвакуации, а «Ромаха» лежал мертвый. И так получилось, что лежал прямо рядом с миной. У бойца всё лицо разворочено осколками, его нужно вытащить. Позвали саперов. Те сказали, что не могут разминировать, но могут подорвать. Если подорвут, то от тела «Ромахи» мало что останется. Мы собрались, человек восемь-десять. Надо как-то вытаскивать товарища. Время шло. Командир роты уже кричал в рацию, что «мавик» по-прежнему висит. Наверняка передает информацию, сейчас нас накроет артой или минометами. Мы осторожненько начали вытаскивать «Ромаху». Он крупный малый, чуть полноватый, тяжелый. Тащили его осторожно, чтобы мину не зацепить. Вытащили, понесли его в центр двора, и тут нас накрыло.

Стреляли именно по нам. Знаете, говорят, что снаряд дважды в одно место не попадает. Еще как попадает! Если пушки хорошие и бьют прицельно. Они били именно по дому, по нашей группе. Кто-то из парней, что помоложе, шустрые, рванули в разные стороны. А я и еще двое бойцов нырнули в подвал. Противник всё бил и бил. Дом и постройки горели. Середина лета, жара. Тут еще нужно добавить, что у нас вокруг дома были оборудованы позиции для стрельбы: пулеметы, гранаты, выстрелы для РПГ, мы их называли «морковки». И вот всё это начало взрываться. Из подвала уже не убежишь. Некоторые «морковки» были снабжены термобарическими зарядами. А это знаете, что такое? Стена огня и жара невыносимого, выжигает всё вокруг. 

Мы, получается, были заперты в подвале. Жар всё увеличивался, дышать трудно, и, что самое опасное, дым полз в подвал. Кто на пожарах бывал, знает, что это такое. Вариантов два: либо мы сгорим заживо, если попробуем вырваться, либо задохнемся. Я молился, маму вспоминал, с женой прощался, с детьми. Не верил, на самом деле, что мы выйдем. Но делать что-то надо! В подвале стояли какие-то банки. Открыл одну, а там томатный сок. Что делать? Нас трое, не погибать же, ничего не предпринимая для спасения. Там был «Урал» – парень с Урала, и еще один с позывным «Кира». На них только маечки 
и штаны, а я в рубашке с длинным рукавом и в панаме. Облились мы этим томатным соком и рванули в огонь. Не знаю, что меня торкнуло, как свыше что-то. Сразу прыгнул вправо. Остальные двое прямо и налево. И мне повезло. Там, справа, была яма. Я в нее прыгнул, прополз немного и оказался за стеной огня. «Урал» побежал влево, и ему пришлось еще через что-то перелазить. Горел он сам, всё вокруг, но он перелез. А «Кира» побежал прямо. Туда точно не надо было. Там – самое пекло. Только слышал его крик ужасный. Знать бы заранее, где что находится. «Урал» сам добежал до ангара, где сидели наши. Очень сильно обгорел, но не так, как «Кира». У того всё лицо, плечи, спина. Крайне большие ожоги. Их обоих увезли в госпиталь, я их больше не видел. У меня всё лицо обгорело, но, как видишь, не страшно. Опять «солдатское счастье» выручило и наверняка молитвы жены и детей. 

Командир сказал: «Давай, «Рязань», на выход, в госпиталь». А я сидел, не понимал, что вокруг происходит. Ко мне то и дело подскакивали бойцы: «Ты весь в крови!» Я им отвечал: «Это томатный сок». Отходили. В госпиталь не поехал. Пришел в располагу, страшное желание помыться. У меня тазик грелся на солнышке. Разделся полностью, помылся. Взял одежду. Рубашку, штаны, панаму. И знаешь, от них запах такой, не передать. Дым, ожоги, пот, грязь, но не в этом дело. Запах смерти. Я всю одежду выбросил. Панаму жалко было, но всё равно выбросил, словно в этой одежде вся война для меня и сконцентрировалась. 

Любовь и голуби

По возвращении с войны Геннадий Рудаков живет в небольшой деревушке под Гатчиной. Вновь работает в инкассации, разводит голубей.

- У меня с детства любовь к птицам и особенно к голубям. Сейчас это не принято, а у меня страсть осталась. Жена – Евгения, Женечка – сначала не понимала, зачем они нужны. Но потом начали дом строить, и заодно я занялся голубятней. Показывал ей съемки голубей. Замедленные, красивые. Она согласилась: «Да, голуби-бабочки очень красивые». Заказал их в Москве – это же не те, что по улицам ходят. 

Мы смотрим фотографии, передачу нашего телевидения про Геннадия Рудакова «Любовь и голуби». 

- Они ведь все разные. «Николаевские», «курские», «бабочки». «Бабочка» может пять часов висеть в воздухе практически на одном месте.

- Скажи, а в чем удовольствие, смотреть пять часов на голубей? 

- Ну, как в чем? Именно, сидишь и смотришь. Это же невероятно красиво! У меня есть голубка, не рассказать, какая красивая. Когда ее выпускаю, жутко переживаю. Вдруг ястреб нападет?! Это же важно, за кого-то переживать! 

Потом познакомился с Денисом Кузнецовым из Молодежного центра «Поток» в Гатчине. Он тоже участник СВО. Денис проводит со сложными детьми реабилитационные мероприятия. В основном собаки с детьми общаются. Я предложил голубей. Вы не представляете, какая это радость для детишек – брать их на руки, общаться с голубями! 

Сейчас я прохожу обучение по губернаторской программе «Герои Команды 47». Программа Ленинградской области. 
После окончания курса обучения буду педагогом, официально звучит так: «Педагог внеклассного образования военно-патриотической направленности». Буду с ребятишками возиться. Мне кажется, это как раз мое!   

Мы уже пожали друг другу руки на прощание, пожелали удачи, когда Геннадий неожиданно обернулся: 

- Вы спрашивали, а я всё не мог точно сформулировать… Знаете, что я совершенно точно понял на войне? Там по-настоящему осознаешь, как сильно любишь ты и как сильно любят тебя. Твоя семья, люди, самые дорогие в жизни, они очень сильно ждут тебя. И я понял, что главное счастье на Земле – быть со своими близкими, дорогими сердцу людьми. А потом уже – всё остальное.

Андрей Павленко